Малькольм, вы приехали в Москву — город, который, по вашим словам, выбрали «по жребию». Но зачем вообще ехать сюда? Что вы ищете в России — новую аудиторию, новое вдохновение… или просто хотите увидеть, как здесь носят кожу и булавки?
Я не ищу ничего конкретного. Я приезжаю туда, где чувствую пульс. А пульс — он не в географии, он в хаосе. В Москве я чувствую этот хаос. Он другой, чем в Лондоне 1976-го, но он живой. Люди здесь всё ещё пытаются что-то сломать, чтобы потом собрать заново — даже если не знают, зачем. Это прекрасно. А насчёт кожи и булавок… ну, это уже археология. Сегодня все носят панк как костюм на Хэллоуин. Но иногда, в подворотне, в глазах какого-нибудь подростка мелькает настоящий огонь. Вот ради этого я и езжу.
Вы говорите: «панк — это археология». Но ведь именно вы его изобрели. Или нет?
Изобрёл? Нет. Я его выпустил. Как джинна из бутылки. Панк существовал в воздухе — в запахе бензина, в трещинах на стенах, в том, как молодые люди смотрели на королеву и видели не символ государства, а рекламный плакат. Я просто дал этому имени форму. Назвал группу. Сделал одежду. Подключил музыку. Но дух был уже там. Я лишь открыл дверь.
А почему именно Sex Pistols? Почему не «Anarchy Brigade» или «No Future Band»?
Потому что Sex Pistols звучит как выстрел в спальню. Это сочетание интимного и насилия. Секс и оружие — две главные силы, двигающие миром. Всё остальное — политика, религия, искусство — лишь их маски. Я хотел, чтобы название шокировало, но при этом было смешным. Чтобы люди смеялись, а потом задумывались: «А почему мне смешно?»
Вы часто называете себя художником, а не менеджером или продюсером. Но большинство людей помнят вас именно как человека, стоявшего за кулисами группы. Не кажется ли вам, что вы так и не получили признания как художник?
Признание? — (смеётся) — Признание — это медаль для мёртвых. Я не стремился к нему тогда, не стремлюсь сейчас. Да, меня называли менеджером, шарлатаном, вором, врагом государства… Но разве Энди Уорхол был «менеджером» Velvet Underground? Нет. Он создал среду, в которой они могли существовать. Так и я. Магазин «SEX» был моей галереей. Концерты — перформансами. Даже судебные процессы — частью инсталляции. Всё это было искусством. Просто Англия поняла это лет через тридцать.
Вы говорите об искусстве, но многие считают, что панк был скорее актом разрушения, чем созидания.
Разрушение — это тоже форма созидания. Особенно когда мир построен на лжи. В 1970-е Британия притворялась великой державой, хотя была банкротом. Школы рушились, заводы закрывались, а по телевизору пели про любовь и цветы. Панк сказал: «Хватит притворяться». Мы не предлагали решения — мы показали, что система больна. Иногда достаточно просто крикнуть, чтобы начать новую эпоху.
А вы сами верили в то, что делали? Или это был всего лишь спектакль?
Всё было настоящим. Даже спектакль был настоящим. Когда Джонни Роттен орал «No future!», он не играл. Он знал, что у него нет будущего — ни работы, ни дома, ни надежды. Я не придумывал его отчаяние. Я лишь дал ему микрофон. А насчёт веры… я верил в страсть. В эмоциональную связь между одеждой, музыкой и улицей. Без страсти — никакого искусства. Только караоке.
Вы упомянули Джонни Роттена. Ваша связь с ним закончилась враждой, судами, взаимными обвинениями. Жалеете ли вы об этом?
Жалеть? Нет. Как Эдит Пиаф: «Je ne regrette rien». Мы были как два магнита — сначала притянулись, потом оттолкнулись с такой силой, что разлетелись в разные стороны. Но без этого столкновения не было бы ни Sex Pistols, ни всего того, что за ними последовало. Джонни был гением. Я — провокатором. Гений и провокатор не могут долго жить в одном доме. Один хочет правды, другой — скандала. А правда и скандал — не всегда одно и то же.
А кто, по-вашему, был настоящим автором панка: вы или они?
Авторство — иллюзия. Панк родился на улице Кингс-роуд, в магазине, где подростки примеряли резиновые штаны и слушали «I Wanna Be Your Dog». Он родился в голове Вивьен, когда она шила футболку с надписью «Only Anarchists Are Pretty». Он родился в глазах Сида Вишеса, когда тот впервые упал с бас-гитарой. Я лишь собрал эти кусочки и бросил их в костёр. Кто поджёг — неважно. Важно, что всё загорелось.
Вы сказали: «сегодня всё — караоке». Что вы имеете в виду?
Сегодня каждый может быть кем угодно — кликом мыши. Сегодня ты панк, завтра — инфлюенсер, послезавтра — шаман. Нет идентичности. Нет цены. Нет риска. Раньше, чтобы быть панком, нужно было пойти против всего: семьи, школы, полиции, даже друзей. Сегодня ты покупаешь футболку с анархией на AliExpress и выкладываешь селфи с хештегом #punkforever. Это не панк. Это косплей. А настоящий панк — это когда тебя бьют за то, во что ты одет.
Значит, панк мёртв?
Нет. Он просто перестал быть музыкой. Он стал состоянием. Он живёт в тех, кто отказывается принимать мир таким, какой он есть. В художниках, которые рисуют на стенах банков. В девушках, которые бреют голову и говорят: «Моё тело — не ваша собственность». В парнях, которые пишут код, чтобы взломать систему слежки. Форма изменилась, но дух — тот же. Только теперь он не кричит, а шепчет. А иногда — молчит. Но молчание может быть громче любого риффа.
Вы сами продолжаете шептать?
Я всё ещё поджигаю. Только теперь — не библиотеки, а умы.
(Продолжение следует…)
