— Малькольм, вы говорили, что не ностальгируете. Но всё же — если бы вы могли вернуться в 1975 год и войти в магазин «SEX» в последний раз, что бы вы там изменили?
— Ничего. Ни единой кнопки на футболке, ни одного шва на штанах со встроенными кандалами. Потому что тогда мы не знали, что делаем историю. Мы просто жили. А именно в этом и была сила. Как только ты начинаешь думать: «О, это станет легендой!» — ты уже мёртв. Легенда рождается из неведения. Из хаоса. Из любви, которая заканчивается беременностью, сквотом и поджогом библиотеки. (Пауза.) Впрочем… может, я бы сказал Вивьен: «Не брейся под ноль. Твои кудри — последнее, что ещё было человеческим в этом аду». Но, скорее всего, она послала бы меня куда подальше. И правильно сделала бы.
— Вы часто возвращаетесь к Вивьен. Что между вами осталось — кроме сына, моды и общего прошлого?
— Осталась война. Красивая, элегантная, бесконечная война. Мы были как два художника, рисующих один портрет — каждый своим ножом. Иногда мы резали друг друга, иногда — мир. Но всегда — честно. Сегодня она — дама ордена Британской империи. Я — изгой, который до сих пор не может упоминать название собственной группы. И всё же… без неё не было бы меня. Без меня — не было бы её. Мы были зеркалами, которые разбили друг друга, чтобы увидеть отражение за стеклом.
— А ваш сын Джо? Он выбрал путь белья, а не анархии. Это разочарование для вас?
— Наоборот. Он создал Agent Provocateur — провокацию в форме кружева. Это гениально! Он понял: сегодня настоящий бунт — не в том, чтобы раздеть систему, а в том, чтобы переодеть её так, чтобы она сама возбудилась до точки разрыва. Его бельё — это новая форма саботажа. Только вместо английских булавок — шелковые ленты. Я горжусь им. Он не повторил меня. Он переписал меня.
— Вы упомянули, что после суда вам запретили даже произносить слово «Sex Pistols». Как вы жили с этим?
— Я жил как Гай Фокс после того, как его динамит не взорвался. Только мой динамит взорвался — и продолжает взрываться до сих пор. Да, мне запретили имя. Но идея не имеет имени. Вы можете отнять у человека права, но не его влияние. Я играл их песни под другими названиями. Показывал кадры под псевдонимами. Даже в этом интервью — разве я не говорю о них, не называя их? Запрет — лучшая реклама. Особенно когда ты умеешь превратить цензуру в материал для искусства.
— А если бы суд пошёл по-вашему? Если бы вы сохранили права?
— Тогда бы Sex Pistols стали брендом. Футболки, кружки, мюзикл на Бродвее. Я предпочёл быть изгнанником, чем менеджером собственного музея. Джонни победил в суде — и потерял миф. Я проиграл — и стал призраком. А призраки живут дольше, чем герои.
— Вы часто говорите о смерти — своей, культуры, эпохи. Боитесь ли вы исчезнуть?
— Я уже исчез. В 1980 году. Когда группа распалась, когда меня выгнали из индустрии, когда я уехал в Париж с одним чемоданом и записью оперы «Лакме» в голове. С тех пор я — фантом. Но фантомы обладают странной силой: их нельзя арестовать, нельзя купить, нельзя убить второй раз. Они просто витают — в кожаных куртках, в треске винила, в глазах тех, кто впервые слышит Anarchy in the U.K. и чувствует, как у него внутри что-то ломается. Вот где я живу. Не в могиле. В этом ломании.
— Что бы вы хотели, чтобы люди помнили о вас?
— Ничего. Серьёзно. Пусть забудут моё имя. Но пусть никогда не перестанут задавать вопрос: «А почему всё должно быть именно так?»
Если этот вопрос будет жить — значит, я не зря поджёг ту библиотеку.
— Последний вопрос. Если бы вы могли дать один совет молодому человеку, который хочет всё перевернуть вверх дном — что бы вы ему сказали?
— Не переворачивай. Перешей. Возьми старую одежду системы, вырежи из неё сердце и вставь туда своё. Не кричи «Смерть!» — шепчи «Жизнь!», но такой, какой они не знают. И главное — не становись тем, против кого борешься. Потому что система всегда побеждает тех, кто хочет занять её место. А настоящая победа — остаться вне её карты.
Будь ошибкой в программе.
Будь пятном на плёнке.
Будь тем, кого не могут назвать.
(Макларен поправляет оранжевый шарф, улыбается — чуть криво, как будто вспомнил что-то одновременно смешное и страшное — и уходит в тень за колонной.)
