The Prodigy в 2009 году — это не просто возвращение. Это триумф после хаоса. Восемь лет внутренних конфликтов, сольных проектов и публичного молчания привели не к распаду, а к одному из самых яростных и жизнеутверждающих альбомов в их истории — «Invaders Must Die». Лиам Хоулетт, Кит Флинт и Максим Реалити впервые за долгое время собрались, чтобы без прикрас рассказать о войне с «захватчиками», о том, как рождается их уникальная звуковая атака, и почему быть любимчиком масс — самое большое поражение для их группы. Это разговор о выживании, чистой энергии и вечном бунте.
Журналист Hump Fighter (Ж): Ребята, прежде всего — оглушительное выступление. После всех этих лет вы по-прежнему оставляете ощущение, будто на арену выехал танк. Неужели не надоело? 180 ламп в «Стене Смерти», тонны оборудования… Зачем такие сложности?
Лиам (Л): Это не сложность. Это необходимость. Наша задача — не просто играть музыку, а создать физическое воздействие. Звуковая система должна быть такой, чтобы ты чувствовал бас не ушами, а грудной клеткой. Свет — чтобы ослеплял и оставлял отпечатки на сетчатке. Это шумовая атака на чувства. Иного пути нет.
Кит Флинт (КФ): Ты когда-нибудь видел, как работает динамо-машина? Мы — эта машина. Мы берем энергию из розетки, из своего дерьмового настроения, из прошлого, пропускаем через себя и выплескиваем в зал. А они возвращают ее втройне. «Ты должен отдать, чтобы получить». Это наша теория.
Ж: «Invaders Must Die» называют возвращением к корням, но также и победным альбомом. Для вас лично — возвращение к чему? К звучанию 90-х или к другому состоянию?
Л: Это возвращение к себе. К состоянию, когда мы трое в одной комнате, и эта комната — студия или автобус — взрывается от идей. После «Always Outnumbered…» был период… растерянности. Я пошел по своему пути, экспериментировал, но это было одиноко. Потом мы поняли: сила — в нас троих. Не в приглашенных вокалистах, не в модных коллаборациях. Захватчики — это все, что пыталось влезть между нами: паранойя, чужие советы, наше собственное упрямство. Им — смерть. В названии альбома нет метафоры, это прямой приказ.
Ж: Кит, ты говорил, что период разлада был «битвой». Что было самым сложным — не разговаривать с Лиамом или чувство, что группа, часть тебя, может исчезнуть?
КФ: (Садится, становится серьезным) И то, и другое. Но самое дерьмовое — это внутренний голос, который шепчет: «А может, твое время вышло?». Я ушел в запой, в кокаин, пытался делать свой панк-альбом… Это был порочный круг. Я возвращался из студии в четыре утра, а наркотики мне говорили: «Вернись, поспи там, покажи преданность делу». Идиотизм. Мне потребовалась уйма времени, чтобы понять: мое место — здесь, а не в этой бесконечной гонке за саморазрушением. Сейчас я трезв. (С усмешкой). Год, восемь месяцев, семь дней… Но я не считаю.
Максим (М): Именно. Я был тем, кто пытался их свести, поговорить. Потому что без этого — нет группы. Мы как табуретка доярки. (Журналист смотрит с недоумением). Серьезно! Доярка — это группа. Молоко — это музыка. Но если нет табуретки — то есть основы, стойкости, — доярка упадет, и молока не будет. Я был этой табуреткой..
Ж: Лиам, ты известен как анти-звезда: отказался продюсировать Мадонну, работать с Боуи, не любишь телевидение. В эпоху, когда все стремятся к максимальной медийности, это выглядит анахронизмом. Не боитесь остаться в стороне?
Л: Быть любимчиком газет или радио — это не круто. Это значит, что ты стал частью системы, которую мы всегда пытались взорвать изнутри. Я терпеть не могу, когда музыку подают как гламурное шоу, где люди приходят, чтобы себя показать. Мы играем для тех, кто пришел сюда взорваться, выплеснуть агрессию и радость. А сидеть в утреннем шоу и улыбаться… Это убивает всю суть. Мы не хотим внимания масс. Мы хотим, чтобы наша музыка дошла до нужных людей. Вот и вся политика.
Ж: Вы упомянули «Захватчиков». А как насчет внешних «захватчиков» — лейблов, менеджеров, которые пытались сделать из вас «Fat of the Land. Часть 2»?
Л: Это была главная битва после «Fat…». Все ждали продолжения. А я не хотел делать часть вторую. Я художник, черт побери, а не конвейер! «Always Outnumbered…» был важен, потому что я доказал самому себе: я могу пойти против всех. Да, это было в ущерб группе на тот момент, но меньший ущерб, чем стать пародией на себя. Сейчас у нас свой лейбл, «Take Me To The Hospital». Полный контроль. На большом лейбле тебя вышвыривают, если ты не делаешь ожидаемые цифры. У нас нет такого давления.
Ж: Кит, твой сценический образ — один из самых узнаваемых в мире. Он когда-нибудь устареет? Не давит ли он на тебя, как костюм супергероя?
КФ: (Смеется) Я не хочу быть «Поджигателем». Я не хочу быть фронтменом. Я — захватчик сцены. Этот образ вырос из меня самого, из того орущего панка-мода с могиканом, которого выгнали из школы. Это не костюм. Это… состояние. Красные штаны, белый ремень — это просто флаг, который я поднимаю, выходя на поле боя. А что внутри… (Задумывается). Внутри сейчас гораздо больше спокойствия и счастья, чем когда-либо. Миссис Ф. (его жена, диджей Маюми Кай) и трезвость сделали меня цельным. Но на сцене все равно вылезает тот самый «грёбаный подонок». И мне это нравится.
Ж: Максим, ты — «спокойствие» в этой триаде хаоса. Но при этом у тебя свой, очень своеобразный внутренний мир: ювелирный дизайн, фокусы, рисунки скелетов с мачете. Откуда это?
М: (С теплой улыбкой) Мне нужна интеллектуальная деятельность. Группа — это одно, но я не могу сидеть сложа руки. Я творческий человек во всем. Вот смотри… (Достает iPhone, показывает эскизы). Это черепа на кольях. А вот это выглядит мило — бабочки. Но присмотрись: это скелеты с мачете, и они рубят пчел! (Смеется). Это же смешно! Ювелирка, рисунки — это способ сохранить остроту ума. В группе я отвечаю за ритм, за связь с залом. А в жизни — за то, чтобы видеть мир под странным углом.
Ж: Вопрос о наследии. Вас часто ставят в один ряд с The Chemical Brothers, Fatboy Slim. Но кто, по-вашему, будет после вас? Видите ли вы достойных преемников?
Л: Ты знаешь, я практически ничего не слушаю из нового. И это не снобизм. Просто… это дерьмо. (Все смеются). Нет, серьезно. Слишком много диджеев, которые с радостью штампуют одно и то же. Нам нужна новая группа. Четверо молодых, голодных парней, которые будут жить своей электронной музыкой так, как жили мы. Которые будут не бояться быть опасными. Сегодня никто не хочет быть опасным. Все зализано, коммерциализировано. Андерграунд задыхается.
КФ: Мы не были похожи ни на кого тогда. И сейчас, если честно, я не знаю никого с похожим звуком. Они могут попробовать имитировать, но суть — в нюансах, в целостности скелета трека. Наша звуковая атака тщательно сконструирована. Это инженерная работа Лиама. Никто не умеет создавать такой шум. И это не про громкость. Это про ярость и точность.
Ж: Вы говорите о ярости. Но на концертах я вижу не просто ярость, а колоссальную, почти детскую радость — и у вас на сцене, и в зале. «Warrior’s Dance» тому доказательство. Это осознанный баланс?
Л: Абсолютно. Новый альбом не мрачный. Он — победный, подъемный. Мы же не угрюмые мудаки в подвалах. Мы — группа, которая вырвалась из дерьма и теперь празднует это. «Warrior’s Dance» — это чистый рейв, нотация тем ночам, тем полям, той свободе. Мы написали его и поняли — вот он, наш звук. Это гимн. А гимн не может быть только злым. Он должен нести кайф.
М: Именно. На наших шоу ты можешь выплеснуть всю свою агрессию, но в конце ты уходишь не опустошенным, а заряженным позитивом. Это катарсис. Как после хорошей, тяжелой тренировки.
Ж: Кит, самый личный вопрос из тех, что у меня есть. На основе того, что ты рассказывал: свадьба, трезвость, новый этап в группе… Если бы сейчас, сегодня, тебе пришлось выбрать одну строчку для своей эпитафии — что бы это было? (Кит загорается, ему явно нравится тема).
КФ: О, я обожаю эту тему! (Почесывает подбородок, глаза бегают). Ну, мне всегда нравилось слово «подонок». Так что… «Кейт Флинт: грёбаный подонок». Ха-ха-ха!
А если серьезно… (Его лицо озаряется безумной идеей). Я хочу, чтобы меня похоронили с задницей, торчащей из земли. Чтобы люди могли припарковать в ней велосипед. Представь: приезжаешь на кладбище к тётушке Агнес, ставишь велосипед… а когда вытаскиваешь — задница играет «Smack My Bitch Up»! (Он корчится от смеха, Лиам качает головой, но улыбается, Максим спокойно поправляет свои эскизы).
Ж: Принято. Перейдем к России. Вы были там много раз, начиная с диких 90-х. Как изменилась ваша аудитория там? И что для вас значит концерт на Манежной площади?
КФ: Манежка — это было нечто сюрреалистичное! Море людей, абсолютно безумная энергия. Россия всегда была для нас территорией, где нет полутонов. Либо полная тишина и непонимание вначале, либо такой взрыв, что сносит крышу. Сейчас, конечно, все изменилось. Раньше приезжаешь — чувствуешь, что все только рождается, все впервые. Сейчас это профессиональные, мощные шоу, как в любой точке Европы. Но энергия людей… она осталась той же. Дикой и настоящей.
Л: Я помню первые визиты, когда казалось, что все держится на честном слове и энтузиазме. Сейчас инфраструктура на уровне. Но что важно — люди приходят именно за нашей музыкой, за этим чувством. Не потому, что мы в тренде. В России есть свое, особое понимание нашей агрессии. Оно очень прямое.
Ж: Философский вопрос в конце. The Prodigy всегда опережали время, задавая тренды. Сейчас, в 2009-м, вы снова на гребне. Как вам кажется, ваша музыка сейчас — это взгляд в будущее электроники или памятник великой эпохе, которую вы отстаиваете?
(Вопрос повисает в воздухе. Все трое задумываются).
Л: (Первым нарушает молчание) Ни то, ни другое. Мы не оглядываемся назад, думая: «О, а вот это мы делали в 92-м, давайте повторим». И не пытаемся гадать, что будет модно через пять лет. Мы просто делаем музыку, которая резонирует с нами сейчас. Которая заставляет нас самих двигаться. Если это звучит свежо и опасно — значит, это и есть будущее. Будущее — это не новые плагины. Это новая ярость. Новая радость.
КФ: Мы — вечные совратители. Мы берем кусок панка, кусок рэйва, кусок хип-хопа, бьем по ним молотом и засовываем в свою мясорубку. Что выйдет — не знаем мы сами. Поэтому мы никуда не вписываемся. Мы просто есть.
М: (Подводит итог своей фирменной аналогией) Мы — не музейный экспонат и не футурологи. Мы… скала в океане. Волны моды бьются о нас — рок, техно, драм-н-бейс, да что угодно. А мы просто стоим. Потому что наше основание — это мы трое. И пока мы вместе, мы будем создавать этот шум. Просто потому что не можем иначе.
Ж: Лиам, последний короткий вопрос, почти технический. Почему на ваших концертах так темно? Столько стробоскопов и дыма, что иногда артистов почти не видно.
Л: (Скептически смотрит) А зачем нам быть видимыми в привычном смысле? Мы не театр одного актера. Ты должен смотреть не на сцену, а внутрь себя. Тогда ты почувствуешь не только свет, но и музыку, которую мы передаем в мир. Мы — проводники энергии, а не картинка для глянцевого журнала. Если ты видишь нас лишь как силуэты в тумане и вспышках — значит, все работает как надо. Ты попал под нашу атаку.
