— В прошлой части вы сказали: «Я всё ещё поджигаю — только теперь умы». Но как это работает в эпоху TikTok, когда внимание длится шесть секунд?
— Именно поэтому нужно быть ещё более резким. Раньше хватало надписи на футболке. Сегодня — нет. Надо врезаться в сознание, как гвоздь. Я не верю в «медленное искусство» для масс. Для улицы нужен взрыв. Даже если он продлится мгновение — этого достаточно, чтобы кто-то остановился, задумался, изменил курс. Интернет? Отлично. Пусть там будет пятисекундный клип, где я поджигаю копию британского паспорта. Главное — чтобы после этого один человек спросил себя: «А зачем мне вообще этот паспорт?»
— Вы действительно подожгли бы паспорт?
— Я уже всё сжёг, что мог. Библиотеку, контракты, репутацию… Паспорт — лишь бумажка с печатью. А власть боится не огня, а вопросов. Особенно тех, на которые у неё нет ответа.
— Говоря о власти — вас называли «врагом государства». Это метафора или реальный статус?
— Очень реальный. После выхода God Save the Queen в 1977 году меня считали чуть ли не террористом. Полиция следила за каждым моим шагом. Министерство культуры требовало запретить Sex Pistols. Даже BBC отказывалась произносить наше имя. Почему? Потому что мы посмели сказать: «Королева — не святая, а символ системы, которая вас грабит». И это было правдой. А правда — самое опасное оружие.
— Но ведь вы же сами придумали эту провокацию. Катер на Темзе, концерт перед Парламентом… Это был спектакль, поставленный вами?
— Конечно, это был спектакль! Но разве революции не всегда начинаются со спектакля? Бастилию тоже брали как театральное действо — с барабанами, флагами, криками. Разница лишь в том, что я знал, что играю роль. А система — нет. Она поверила, что мы настоящие монстры. И в этом была её слабость. Она боялась не нас, а того, что мы высветили: её собственную нелепость.
— Вы часто сравниваете себя с художниками — Уорхолом, Пикассо. Но они оставили после себя картины, скульптуры… Что останется от вас?
— Останется метод. Метод смешения моды, музыки, политики и уличного театра. Я показал, что можно создать культурный взрыв без бюджета, без образования, без разрешения. Достаточно одной идеи, одного магазина и горстки отчаянных подростков. Сегодня каждый может это повторить — в своём городе, в своём районе. И многие повторяют. Только не называют меня своим учителем. А зря. Потому что без меня не было бы ни Дэмиена Хирста, ни Бэнкси, ни даже некоторых ваших московских стрит-арт-групп. Они все вышли из той же лавочки на Кингс-роуд.
— Вы упомянули Хирста. Он однажды обвинил вас в том, что вы сожгли библиотеку его колледжа…
— Да! (смеётся) Он подскочил ко мне на вечеринке, весь в брызгах шампанского: «Это ты украл наши книги!» Я ответил: «Нет, я подарил вам свободу. Без книг вы начали думать сами». Он замолчал. Потом сказал: «Чёрт… возможно, ты прав». Вот это и есть искусство — когда даже твой враг начинает сомневаться.
— А что насчёт современного искусства? Вы говорите, что оно теперь «в центре всего». Но разве оно не стало таким же коммерческим, как поп-музыка?
— Стало. Но в этом и парадокс. Раньше искусство было на периферии — его боялись, им пренебрегали. Теперь оно — товар. Но именно потому, что оно стало товаром, оно получило доступ к массам. И внутри этой системы можно снова внедрить хаос. Например, я сделал инсталляцию из четырёх игровых автоматов — вместо вишенок там значки анархии, вместо «BAR» — надпись «NO FUTURE». Люди опускают монетку, ждут выигрыш… а получают удар по лицу идеей. Это и есть новая форма саботажа.
— Вы когда-нибудь хотели просто исчезнуть? Перестать быть «Малькольмом Маклареном»?
— Исчезнуть? Нет. Но я хотел переродиться. После Sex Pistols я уехал в Африку, влюбился в зулусскую музыку, создал Bow Wow Wow. Потом занялся хип-хопом, потом — электроникой. Каждый раз я умирал как личность и рождался заново как проект. Это единственный способ остаться живым в культуре. Если ты застыл — ты музейный экспонат. А я не хочу стоять под стеклом. Я хочу быть в движении — даже если это движение в никуда.
— А что сейчас ваш главный проект?
— Сейчас я работаю над тем, что называю «Пост-панк-антропологией». Изучаю, как культура имитирует бунт, когда настоящий бунт стал невозможен. Например, бренды продают футболки с надписью «Destroy Capitalism», а сами торгуют в моллах. Это абсурд. Но абсурд — лучший материал для нового искусства. Я собираю эти фрагменты, как археолог, и складываю из них зеркало. Пусть общество посмотрит на себя и спросит: «Это я? Или это костюм?»
— Вы верите, что кто-то ещё способен на настоящий бунт?
— Всегда найдётся тот, кто не купит билет в карнавал. Кто откажется надевать маску. Может, он будет один. Может, его арестуют через пять минут. Но именно он — семя будущего. Я верю не в массы. Я верю в одного. В того самого мальчишку в подворотне, который смотрит на мир и говорит: «Нет. Не так».
— И что вы ему скажете?
— Ничего. Я просто дам ему микрофон. И уйду в тень. Как всегда.
