Всё началось на чердаке у дяди Коли. Дядя Коля, папин брат, был человеком загадочным. В молодости, как шептались взрослые, он «увлекался», носил длинные волосы и даже ездил на какой-то рок-фестиваль. Теперь же он был обычным инженером, но на чердаке его дачи хранились ящики с сокровищами его бурной молодости.
Мы с Мишкой, помогая разбирать хлам, наткнулись на картонную коробку, надписанную кривым почерком: «Музло. 89-91 гг.» Внутри, пахнущие нафталином и пылью, лежали странные плёнки от магнитофона с надписами «Metallica», «Кино», «Алиса» и несколько виниловых пластинок в бумажных конвертах.
Одну пластинку мы вытащили случайно. Конверт был чёрный, потрёпанный по краям. На нём белой краской было намалевано что-то неразборчивое, похожее на замерзшие ветки деревьев, а в углу стояла печать с непонятными словами: «Deathlike Silence Productions». На обороте, мелким шрифтом, значилось: «Burzum – Filosofem» и «Mayhem – De Mysteriis Dom Sathanas».
— Бурзум… Мейхем… — с трудом прочёл я. — Это, наверное, иноземные группы. Как The Beatles, только, наверное, современные.
— Может, это такая норвежская народная музыка? — предположил Мишка. — Как наши частушки, только у них там фьорды и викинги. Давай послушаем!
Аппарат для проигрывания таких пластинок, патефон, стоял тут же, накрытый простынёй. Мы, оглядываясь, будто совершали таинственный ритуал, сдули с него пыль, завели ручку и, стараясь не поцарапать, опустили тяжёлую иглу на черную бороздку.
Первое, что мы услышали, был не звук, а будто белый шум, шипение метели в горном ущелье. Потом из этого хаоса выползла гитарная тема – простая, гипнотическая, но такая ледяная и одинокая, будто её играли на краю света, глядя в чёрную воду фьорда. А потом… Потом начался голос.
Это не было пением. Это был хриплый, надрывный, полный отчаяния и какой-то странной ярости шёпот-крик, будто человек кричал, но у него не было сил, и он кричал сквозь стиснутые зубы. Мишка вздрогнул и схватил меня за руку.
— Его, наверное, там, в Норвегии, волки загнали в пещеру, — прошептал он, — и он так поёт, чтобы они испугались.
— Или он просто очень замёрз, — предположил я, чувствуя, как по спине бегут мурашки. — И поёт, чтобы согреться. Но у него не получается.
Мы слушали, заворожённые. Это была полная противоположность всему, что мы слышали раньше: не весёлые пионерские марши, не папина бодрая джазовая пластинка, не даже «битловские» напевы. Это была музыка абсолютной зимы, одиночества и какой-то древней, непонятной нам тоски. Гитарный звук был похож на жужжание цикады, но цикады, замёрзшей в янтаре.
Потом пошла вторая композиция. Тут уже «запел» другой вокалист. Если первый был замерзающим отшельником, то этот казался разъярённым духом леса. Его крик был пронзительным, нечеловеческим, а музыка закружилась в каком-то бешеном, но чётком ритме.
— Ой, — выдохнул Мишка, прижимаясь к стене. — Это, кажется, уже не волки. Это… это сам тролль из сказки рассердился, что ему мост не нравится!
— Или викинг, — добавил я, пытаясь быть храбрым, — который перед боем… ну, настраивается.
Мы дослушали сторону до конца, сидя на коробках в полной темноте чердака, освещённые только одним пыльным лучом из слухового окна. Когда игла зашуршала на последней дорожке, мы переглянулись.
— Страшно, — констатировал Мишка.
— Но… интересно, — сказал я. — Как будто побывал в другом мире. Холодном и суровом.
— Может, они там, в Норвегии, все такие? — задумчиво спросил Мишка. — Вечно зимой, солнца не видят, вот и поют так, чтобы душа оттаяла. А она не оттаивает.
Мы аккуратно вернули пластинку в конверт, накрыли патефон простынёй и молча спустились вниз. Весь остаток дня мы ходили под впечатлением. За ужином, когда папа спросил, чем мы занимались, я честно ответил:
— Слушали норвежскую народную музыку.
— И как? — поинтересовался папа.
— Очень… душевно, — сказал Мишка, намазывая масло на хлеб. — Только душа у них, видимо, мёрзлая. Её надо в шубу заворачивать.
Папа странно на нас посмотрел, но ничего не сказал. А мы с Мишкой ещё долго обсуждали услышанное. Мы не поняли ни слова, не уловили мелодий в привычном смысле, но почувствовали настроение. И, как ни странно, оно нас не испугало окончательно, а скорее поразило. Оказывается, музыка может быть не только про радость и марши. Она может быть про бурю в горах, про одиночество и про какую-то дикую, первобытную силу. Как глоток ледяной воды – непривычно, резко, но после него чувствуешь себя… живее.
Перед сном я сказал Мишке:
— Знаешь, а может, они не злые, эти «Бурзум» с «Мейхемом». Может, они просто очень громко грустят. Так, что на весь мир.
— По-норвежски, — кивнул Мишка. — Давай завтра послушаем что-нибудь наше, родное. «Голубой вагон», например. А то я, кажется, немного подмёрз.
И мы засмеялись. Но тень от той чёрной пластинки с заснеженных фьордов ещё долго витала в наших головах, как воспоминание о далёкой, суровой и невероятно искренней стране, где даже грусть звучит как сокрушительный удар топора по льду.