Было это в одно из первых лет Советской власти. Трудное, голодное время. В деревнях не хватало хлеба, а в городах — самого необходимого. Владимир Ильич Ленин, несмотря на невероятную занятость государственными делами, находил время для отдыха на природе, который восстанавливал его силы для новой работы. Он очень любил гулять в лесу в одиночестве, чтобы в тишине подумать, поразмыслить над планами.
Однажды поздней осенью, когда уже облетела листва и в воздухе пахло первым снегом, Владимир Ильич решил пройтись по дальним тропинкам возле Горок. Надел простое драповое пальто, старую кепку, взял крепкую палку — и пошёл, глубоко задумавшись.
Шёл он, шёл, размышляя о продразвёрстке и о том, как наладить справедливый товарообмен с деревней. Увлёкшись мыслями, он незаметно углубился в самую чащу, где стоял старый, смешанный лес. Вдруг его раздумья прервал неясный звук — не то стук, не то глухое бульканье, доносившееся из-за густых елей.
Ленин остановился, прислушался. Звук был явно рукотворный и шёл из небольшого оврага. «Интересно, — подумал Владимир Ильич, — кто тут в такую даль мог забраться? Лесорубы? Но топоров не слышно».
Осторожно, стараясь не шуметь, он подошёл к краю овражка и заглянул вниз. Картина открылась удивительная. Внизу, у ручья, стояла аккуратно сложенная из плащ-палатки и еловых веток будка. Из трубы, смастерённой из консервных банок, валил лёгкий, почти прозрачный дымок. А рядом, у самого ручья, два мужика, один постарше, с окладистой бородой, другой помоложе, суетились вокруг странного аппарата. Аппарат этот состоял из бочки, медного таза с змеевиком и вёдер. От него-то и шёл тот самый знакомый запах браги и сладковатый перегар, а также тихое бульканье — звук стекающей в стеклянную банку готовой продукции.
«Самогонщики», — мгновенно сообразил Ленин. В те годы борьба с самогоноварением была делом государственной важности: драгоценное зерно вместо хлеба уходило на производство «кулацкой сивухи», как её тогда называли.
Мужики были так увлечены процессом, что не заметили наблюдателя. Старший, прищурившись, капнул немного жидкости на ладонь, растёр и понюхал, деловито кивнул:
— Годится, Семён. Нынче ядрёная пошла. С первого перегона такая — любо-дорого.
Молодой, видимо Семён, озабоченно поправил плохо пригнанную палку, подпиравшую змеевик.
— Опасно, дядя Мирон. Вишь, как качает. Сейчас всё к чёрту рухнет, последнее зерно зазря переведём.
В этот момент Ленин, не сдерживаясь, кашлянул. Оба мужика вздрогнули, как зайцы на опушке, и разом обернулись. Увидев наверху оврага незнакомого, но вполне городского вида человека в очках и с бородкой, они остолбенели от ужаса. Перед ними явно был не местный лесник и не сосед-крестьянин. Мысль о чекисте или уполномоченном по борьбе с самогоноварением мелькнула в их головах яркой молнией.
Дядя Мирон первым пришёл в себя и, заслонив собой аппарат, глухо проговорил:
— Ты… ты кто такой будет? Чего тут шныряешь?
Ленин, не торопясь, спустился по скользкому склону оврага к ним. Лицо у него было спокойное, задумчивое.
— Отдохнуть пришёл, подышать воздухом, — просто сказал он. — А вы, товарищи, тут, я смотрю, серьёзным делом заняты. Химическим производством.
Молодой Семён побледнел ещё больше. Дядя Мирон же, набравшись духу, перешёл в наступление:
— Дело наше житейское! Не твоё собачье дело! Голодно, понимаешь? Не на что семью кормить. На соль, на спички, на гвоздь хоть какой заработать надо! А ты, интеллигент штопаный, будешь меня тут учить?
Владимир Ильич не обиделся на грубость. Он внимательно осмотрел хлипкую конструкцию, покачал головой.
— Вы, собственно, правильно говорите, — произнёс он так, будто обсуждал не подпольный винокуренный завод, а проект новой электростанции. — Крестьянину действительно нужен честный заработок. Но вот способ вы выбрали, товарищи, крайне нерациональный и опасный. Во-первых, — он ткнул палкой в шаткую подпорку, — техника безопасности полностью отсутствует. Одна искра, одно неловкое движение — и вы останетесь без продукции, с ожогами, а то и без этой самой будки. Это раз.
Мужики переглянулись, удивлённые не гневной речью, а инженерным подходом незнакомца.
— Во-вторых, — продолжал Ленин, подойдя к ручью, — вы сырьё используете крайне неэффективно. Переводите зерно, которое могло бы пойти на хлеб или на корм скоту, на низкокачественный продукт. Это экономически невыгодно. Вам, как рачительным хозяевам, должно быть это ясно.
— А на что ж его, на зерно-то, менять? — с вызовом, но уже без злобы спросил Семён. — На бумажки, которые ничего не стоят?
— Настоящие товары, — твёрдо ответил Ленин. — Это и есть одна из главных задач: наладить так, чтобы у крестьянина был стимул сдавать хлеб, а взамен он получал не «бумажки», а мануфактуру, инструменты, гвозди, о которых вы говорили. Кооперация, товарообмен — вот правильный путь.
Он помолчал, глядя на их самогонный аппарат, и лицо его озарила вдруг знакомая всем, кто его знал, живая, искренняя улыбка.
— А знаете, товарищи, ваша энергия и смекалка — это ценнейший ресурс. Только направлена она не туда. Вот смотрите, — он широким жестом обвёл овраг и ручей. — У вас тут идеальное место не для подпольного, а для самого что ни на есть легального и полезного производства.
— Ка-акого? — не понял дядя Мирон.
— Например, лесопильни маленькой. Или смолокурни. Или, вот, дегтярного заводика. Деготь всегда в хозяйстве нужен. Технология не сложнее вашей, сырьё — под ногами, береста да пни. И спрос государственный будет, и заработок честный, и польза народному хозяйству. А этот ваш «аппарат»… — Ленин снова посмотрел на бочку и змеевик, — его лучше переплавить на что-то полезное. На ту же посуду для будущего вашего дегтярного цеха.
Наступила тишина. Мужики стояли, потупившись, переваривая слова незнакомца. В них была не угроза, а какая-то железная логика и даже забота. Дядя Мирон первым снял шапку и почесал затылок.
— Деготь… Это дело, конечно… Только где ж нам, неучёным, на это разумение взять?
— А в вашем волостном совете должен быть агроном или инструктор по кустарным промыслам, — живо откликнулся Ленин. — Обратитесь. Скажите, что вам нужен план и технологическая схема для малого производства. Если не помогут — пишите. В Москву. В Совнарком.
Он сказал это так просто и уверенно, будто советовал обратиться в ближайшую сельсоветскую контору. Потом кивнул им на прощание, взял свою палку и не спеша пошёл вверх по оврагу, продолжая свою прерванную прогулку.
Семён и дядя Мирон долго смотрели ему вслед.
— Кто ж это такой был-то? — шёпотом спросил Семён. — Уж больно складно говорит, всё по полочкам раскладывает. И не страшно с ним, а как-то… умно стало.
— Говорит, пиши в Совнарком… — медленно проговорил дядя Мирон, вдруг дико вытаращив глаза. Он разок видел портрет в газете. Черты, очки, бородка, спокойная, но пронизывающая манера говорить… — Родимые святцы… Да ведь это… Сам-то…
Он так и не решился произнести вслух имя, но с этого момента его взгляд на бурлящий самогонный аппарат изменился навсегда. Через неделю в их селе ходила удивительная история о том, как сам Ильич в лесу мужикам-самогонщикам деловой совет дал — деготь варить вместо сивухи. А ещё через месяц дядя Мирон и Семён, сколотив артель из таких же неудачливых «химиков», действительно обратились в волисполком за помощью в организации дегтярного производства. И, к своему удивлению, помощь получили.
А Владимир Ильич, вернувшись с прогулки, в своих рабочих записях отметил: «Важный момент: борьба с самогоноварением не может быть только запретительной. Должна быть программа замещения, развитие местных кустарных промыслов, дающих легальный доход. Связать с кооперацией.» И принялся за работу с новой энергией, рождённой в осеннем лесу.
КАК ЛЕНИН ПРИМЕНИЛ КУНГ-ФУ ПРОТИВ САМОГОНЩИКОВ
А так, прошло несколько недель после той памятной встречи в осеннем лесу. Владимир Ильич Ленин, проезжая в легковом автомобиле по тем же местам, вновь уловил в воздухе знакомый сладковато-дрожжевой запах. «Интересно, — подумал он, — неужели товарищи взялись за дегтярное дело?»
Он велел шофёру остановиться и направился по старой тропинке к оврагу. Картина, однако, была прежней: та же будка, тот же дымок, только еще более огромный самогонный аппарат. И те же два мужика — дядя Мирон и Семён — пьяные в дым — с азартом возились у усовершенствованного, ещё более монументального самогонного аппарата.
— Товарищи! — громко произнёс Ленин, спускаясь вниз. — Мы же договорились о перепрофилировании производства на полезные народному хозяйству нужды!
Мужики вздрогнули, но на этот раз страх сменился нагловатой пьяной уверенностью. Дядя Мирон, красный как жопа гомодрила от снятия проб своей продукции, развёл грязными руками:
— А чо, Владимир Ильич? Деготь — он как говно вонючий, спрос неясный. А тут продукт востребованный! Сам знаешь — народ требует. Рынок, так сказать!
Семён, поддакнул:
— Да мы ж не для себя! Для народа стараемся! Ослабить, значит, его тяготы и лишения…
Ленин снял очки и медленно протёр их платком. В его глазах, обычно таких живых и проницательных, промелькнуло что-то несвойственное — холодная решимость стратега, понявшего, что дипломатия исчерпана.
— Очень жаль, — тихо, но отчётливо сказал он. — Значит, логика и экономическая целесообразность до вас не дошли. Остаётся практическая демонстрация.
Он аккуратно сложил пиджак на пенёк, расстегнул манжеты на рубашке и принял странную, но собранную позу, которую подсмотрел у своего знакомого, ссыльного китайца Ли Чжэна. Это была стойка кунг-фу «Журавль, готовящийся к помёту».
— Что вы, Владимир Ильич, руками махать будете? — фыркнул дядя Мирон, и даже сделал шаг вперёд, полагаясь на свою богатырскую силу.
Но то, что произошло дальше, было стремительно, тихо и сокрушительно эффективно — как выверенный удар по оппоненту в политической полемике.
Первый приём: «Удар мягкой волей по твёрдой глупости».
Не сдвигаясь с места, Ленин метнул в сторону дяди Мирона… не кулак, а неопровержимый аргумент.
— Ваш «рынок», — сказал он ледяным тоном, — это воровство народного хлеба в голодный год. Каждый литр вашего «продукта» — это буханка хлеба, недополученная ребёнком или рабочим. Вы не ослабляете тяготы, а усугубляете их.
Слова, точные как пули, ударили Мирона в самое нутро. Тот замер, его наглая уверенность дала трещину.
Второй приём: «Вихрь диалектики, разбивающий шаткую конструкцию».
Пока Мирон переваривал сказанное, Ленин плавно переместился к Семёну. Одним точным, почти незаметным движением ноги он выбил ту самую хлипкую палку, подпиравшую змеевик. Вся громоздкая конструкция дрогнула, затрещала и с грохотом рухнула в ручей, превратив ценный «продукт» в мутную лужицу.
— Вот что происходит, — пояснил Ленин, — когда производство строится на шаткой, антигосударственной основе. Экономически невыгодно и опасно, как я и предупреждал.
Третий, завершающий приём: «Обездвиживающий взгляд исторической перспективы».
Оба мужика стояли в оцепенении, глядя на руины своего «завода». Ленин же вновь надел очки, и его взгляд стал прежним — пронизывающим и спокойным.
— Теперь вы будете слушать? — спросил он без угрозы, но с непререкаемым авторитетом. — Завтра в волостном совете вас ждут: проектное задание на мини-дегтярню, смета и наряд на казённое сырьё. Работать будете на государство, по трудовой книжке, с честной зарплатой. Или… — он лишь слегка поправил плечи, и в его позе вновь угадывалась готовая к действию сила, — мы продолжим практические занятия по экономической кибернетике и морально-физическому воздействию.
Последнее слово он произнёс с такой чёткой дикцией, что оно прозвучало страшнее любого крика.
Мужики закивали, как машинки.
— Слушаемся, Владимир Ильич! Деготь! Только деготь! С завтрашнего числа!
— И справку из библиотеки о технологии принесёте, — добавил Ленин, уже надевая пиджак. — Без научного подхода — никуда.
На обратном пути в машине Ленин делал пометки в блокноте: «Борьба с частнособственническими и мелкобуржуазными инстинктами в деревне требует комплексного подхода: разъяснения, предложения альтернативы и, в упорных случаях, — немедленного практического пресечения с последующим перевоспитанием через созидательный труд. Вопрос о включении основ диалектической гимнастики в программу подготовки совработников — обдумать.»
А дядя Мирон и Семён, вычерпывая из ручья остатки своего былого «бизнеса», тихо беседовали:
— Глазёнки-то у него, с очками-то… Горизонты, прямо скажем, показывают… Не забалуешь.
— То-то и оно… Лучше уж мы по госзаказу. Спокойнее. И печка надёжнее, сам Ленин проверял…
Так, применив не силу кулака, но силу убеждения, точного действия и несгибаемой принципиальности, Ленин не просто наказал нарушителей, а направил их бурлящую энергию в мирное, созидательное русло. И хотя приёмы были не совсем классическим кунг-фу, но принцип — использовать слабость противника (их алчность и неорганизованность) против них же — был соблюдён в высшей степени.