В.Л. Морозов. «Сентябрьская вода».
Из цикла «Записки демисезонного человека».
Первая публикация: журнал «Провинциальный вестник», 1998 г., №9.
В сентябре отпуск — это не поездка, а капитуляция. Капитуляция перед тем фактом, что лето кончилось, ты его опять прозевал, а деньги, отложенные на юг, незаметно растворились в осенних дырах бюджета — в новой резине на «девятку», в школьной форме и в паре бутылок коньяка «для настроения», которое, как выяснилось, было уже безнадежно.
Мы снимали домик не на море, а на озере, в трехстах километрах от дома. Деревня с гордым названием Приозерное, где озеро было одно, а проблем — как звезд на небе. Домик был из тех, что пахнут старыми досками, печным дымом и тихим отчаянием. Ключ в замке проворачивался с надрывным скрежетом, будто открывал не дверь, а потерпевший крушение сейф.
Главным достоинством, как значилось в объявлении, была «терраса с видом на водную гладь». Вид и правда был. Если высунуться из покосившейся двери и встать на цыпочки, между крышами двух соседних бань открывался кусочек свинцовой воды, неподвижной, как лист железа. На этой самой террасе мы с женой Леной и провели бóльшую часть отпуска. Она читала детективы, кутаясь в плед, я — методично наблюдал за тем, как мир готовится к зиме.
Отпуск в сентябре лишен пафоса. Нет белого солнца, шума волн и навязчивой трескотни кузнечиков. Здесь все иначе. Воздух холодный, прозрачный и невероятно вкусный, как первая глотка воды после долгой жажды. Солнце — не ослепительный тиран, а старый, добрый приятель, который греет ровно до двух, а потом, извинившись, уходит за серые тучи. Тишину нарушал не плеск, а редкие крики улетающих куда-то птиц, да скрип уключин одинокой лодки местного деда, который каждый день выплывал проверить сети и, кажется, собственные мысли.
Мы ничего не делали. Не было списка «обязательных к посещению» достопримечательностей. Мы просто были. Гуляли по пустому, холодному берегу, где песок был твердым и влажным. Подбирали камушки — не ракушки, а именно камушки, гладкие, отполированные водой и временем. Молча пили чай на террасе, глядя, как вечер медленно и необратимо вползает в дверь, зажигая первые огоньки в окнах. Разговаривали о пустяках — о том, как отмыть пригоревшую кастрюлю, или вспоминали смешной случай из прошлого лета. Разговоры были тихими, без надрыва, будто и звуки в сентябре берегут энергию.
Однажды я попытался искупаться. Зашел по колено — и выскочил, как ошпаренный. Вода была не просто холодной. Она была сентябрьской — пронзительной, честной, не оставляющей иллюзий. Лена с берега смеялась, а я, прыгая на одной ноге и надевая штаны, вдруг почувствовал дикий, мальчишеский прилив счастья. От абсурда ситуации, от хрустального воздуха, от этого смеха.
Вечерами мы топили печь. Это был наш главный ритуал. Треск поленьев, живое, оранжевое пламя за чугунной дверцей — единственный источник настоящего тепла. Мы сидели на скрипучей тахте, пили тот самый чай, и домик из склепа с запахом отчаяния на глазах превращался в уютную, защищенную от всего мира нору. Мир за окном сжимался до размеров квадрата света от нашей лампы.
В последнее утро мы проснулись от стука капель по крыше. Осенний дождь. Не ливень, а именно та мелкая, нудная морось, которая стирает все краски, оставляя только серый и зеленый. Мы собрали вещи в молчаливом согласии. На обратном пути машину обдавало грязью от фур, небо было низким и плоским, как крышка.
Дома, распаковывая сумку, я нашел в кармане куртки тот самый камень — плоский, темно-серый, идеально гладкий. Положил его на книжную полку. Он не напоминал о море, о палящем солнце, о шумных вечеринках. Он напоминал о тишине. О прозрачном воздухе, в котором каждое слово было слышно четко. О том, как мы, сдавшиеся, вдруг обрели то, за чем никогда не гнались — глубокий, минеральный покой. Отпуск, который не дарил воспоминаний, а забирал лишний шум. И в этом была своя, сентябрьская, совершенная правда.