Литейный цех №3 гудел, как раскалённый гигант. Воздух дрожал от ударов молотов и шипел, когда раскалённый металл встречался с влажной землёй форм. Здесь отливались детали для новых станков — шестерни, валы, плиты. И здесь же, в конторе мастера, решалась судьба человека.
Иван Степанович, начальник цеха, с лицом, вырезанным из той же стали, что и его изделия, смотрел на парня перед собой. Молодой. Слишком молодой. Но в глазах — не дерзость, а какая-то тихая, выжженная решимость. Антон. Сын «врага народа», расстрелянного в 37-м. Пятно в анкете размером с жизнь.
— Инженер-технолог, — отрывисто сказал Иван Степанович, шаркая бумагой личного дела. — С отличием окончил. Рекомендации отличные. А здесь… — он ткнул толстым пальцем в зловещую графу. — Как ты сюда пролез?
Антон не опустил взгляд.
— По распределению, товарищ начальник. Знал, куда иду.
— И что? Думал, я тебя в «золотые кадры» запишу? На передовую поставлю? — Иван Степанович пыхнул самокруткой. Дым смешался с запахом мазута и страха. — У меня планы. Нормы. Государственное значение. А ты — ходячая проблема. Один звонок — и тебя на аврал, в землекопы. Понимаешь?
— Понимаю.
Молчание повисло, как гарь под потолком. Иван Степанович смотрел не на бумагу, а сквозь неё. Он помнил другого парня. Тоже умного, тоже с горящими глазами. Своего зама. Того, кому он доверил секретную спецификацию сплава. И который через месяц исчез, а следом за ним — чертежи. Доверие тогда лопнуло, как перегретый тигель, ошпарив его душу на всю жизнь. С тех пор он не доверял никому. Руководил железной рукой, подозревал всех и спал по четыре часа.
— Вот что, — хрипло сказал он, внезапно устало. — У нас брак по пятой позиции. Критический. Сердечник лопается при испытании на прочность. Конструкторы орут, военпред грозится актом. Технологи лбами в стену бьются. У тебя неделя. Разберись. Не получится — сам напишу рапорт о твоей профнепригодности. И ты исчезнешь. Ясное дело?
Это была не задача. Это была ловушка. Провал — и он избавится от проблемного сотрудника с чистой совестью. Успех — маловероятен.
Антон лишь кивнул. Не было в нём ни благодарности, ни страха. Будто ему предложили просто пересчитать болты.
Он не пошёл в техотдел читать отчёты. Он пошёл в цех. На первую смену, на вторую, на ночную. Он не спрашивал, он смотрел. Руки старых литейщиков, похожие на корни деревьев, — как они берут стержень, как ставят форму. Едва уловимую паузу у печи перед заливкой. Шёпот усталого мастера: «Да вроде по технологии всё… а чую, дурит она, стервяка». Он не записывал, он впитывал.
На третий день он исчез. Начали шептаться: «Слинял, испугался». Иван Степанович хрипел от злости — не из-за брака, а из-за того, что, кажется, снова ошибся в человеке.
На пятый день Антон вернулся. Запачканный глиной, с синяком под глазом, с каким-то странным, тяжёлым мешком за плечами.
— Где пропадал?! — рявкнул Иван Степанович.
— Песок смотрел, — коротко ответил Антон. — Нашу формовочную смесь. И ту, что на соседнем кирпичном используют. И ту, что в карьере за рекой. Возил.
Он высыпал на стол три кучки песка. На вид — одинаковые.
— У нас — мельче, — сказал Антон. Его голос впервые звучал горячо. — Из-за этого плотность формы другая. Металл остывает чуть быстрее, создаются микропустоты, напряжения. Сердечник и лопается. Надо менять поставщика песка или вводить добавку. Вот расчёты.
Он положил на стол исписанные химическими формулами и графиками листки. Не отчёт, а исследование. Он пошёл не по пути технолога, а по пути литейщика. Он доверился не бумаге, а чутью старых мастеров и своей собственной догадке. И рискнул — самовольная отлучка могла стоить ему всего.
Иван Степанович молчал долго. Смотрел на эти кучки песка, на расчёты, на этого чумазого парня с синяком — вероятно, от драки в карьере за образцы.
— Сердце из чугуна не лопнуло, — наконец сказал он сипло. — Лопнуло доверие к старой смеси. Понял.
Он тяжело поднялся, подошёл к сейфу, щёлкнул замком. Достал не папку, а толстую, потрёпанную тетрадь.
— Это мой личный журнал. Тридцать лет наблюдений. Тонкости, которые ни в одной инструкции не запишешь. Как воздух в форме «поймать», как цвет расплава на глаз определить… — Он протянул тетрадь Антону. Рука не дрогнула. — Доверяю. Не подведи. И синяк замажь.
Антон взял тетрадь. Не как награду, а как тяжёлую ношу. И кивнул. Только в глазах его, на секунду, дрогнуло что-то острое и живое. Не благодарность. Признание. Что его не сломали. Что ему дали не шанс, а испытание. И он его прошёл. И теперь на него положили гирю доверия — холодную, неудобную, страшную в своей ответственности. Но это был единственный вид доверия, который имел цену в этом гуляющем, пропахшем гарью мире. Доверие, выкованное не в словах, а в молчаливом понимании, в песке из карьера и в синяке под глазом.