В мастерской старого часовщика Аристарха Евгеньевича пахло маслом, металлом и тишиной. Не просто отсутствием звука, а особой, густой тишиной отлаженного механизма. На столе, под яркой лампой, лежал карманный хронометр эпохи модерна. Аристарх, вооружившись лупой, вживлял в него крошечное, тоньше человеческого волоса, спиральное колесо. Его руки не дрожали.
Дверь колокольчиком возвестила о посетителе. Вошёл молодой человек в дорогом, но чересчур кричащем пальто.
— Здравствуйте! Мне сказали, вы — лучший. Мне вот это починить нужно, — он положил на прилавок швейцарские часы. Дорогие, но с явным следом удара: треснуло стекло, секундная стрелка подрагивала и замирала.
Аристарх взял часы, поднёс к уху, покрутил заводную головку.
— Удар был сильный. Дело не только в стекле и стрелке. Мог сместиться анкерный спуск. На профилактику и полную разборку — неделя.
— Неделя? Да вы что! Мне завтра утром в аэропорт, важная сделка! — молодой человек засуетился. — Давайте хотя бы стекло вставьте и чтоб стрелка шла. Остальное как-нибудь потом. Я заплачу втридорога!
Он выложил пачку хрустящих купюр.
Аристарх посмотрел на него поверх очков. Взгляд у него был, как у его инструментов: точный, вбирающий в себя все детали.
— Молодой человек, — произнёс он спокойно. — Эти часы — не украшение. Это механизм. Его задача — показывать точное время. Если я вставлю стекло и застав стрелку дёргаться, они будут врать вам. На полминуты в день. За месяц это уже пятнадцать минут. Вы опоздаете на свою сделку.
— Ничего, смартфон есть! — махнул рукой клиент.
— Тогда зачем вам часы? — искренне удивился Аристарх. — Чтобы просто тикали? Это нечестно. По отношению к часам. И к тому, кто на них будет смотреть, доверяя.
Он отодвинул деньги.
— Я могу сделать только одно: разобрать, проверить и починить. Или вы можете пойти туда, на улицу, где вам за пять минут приклеят стрелку суперклеем. Выбор за вами.
Молодой человек, бурча что-то о «странных принципах», забрал часы и удалился, громко хлопнув дверью.
Аристарх вздохнул и вернулся к своему хронометру. Справедливость, думал он, подбирая пинцетом микроскопическую пружинку, это не громкие слова. Это — соответствие. Винтик — пазу в механизме. Слово — поступку. Обещание — исполнению. Когда что-то не на своём месте или работает неправильно, весь механизм мира даёт перекос. И начинается ложный ход.
Вспомнился случай из его далёкой юности. В букинистическом он нашёл потрёпанный том Платона. Продавец, пожилой еврей, взглянув на его потрёпанную куртку студента, назвал цену втрое ниже реальной. «Это нечестно, — сказал тогда молодой Аристарх. — Я знаю, сколько он стоит». Старик удивился: «Ты хочешь заплатить больше?» — «Я хочу заплатить правильно», — ответил Аристарх. Это и была честность: прозрачность, как у хорошего стекла. Ни тебе себя обделить, ни другого обмануть. Прямая линия между ценностью и ценой.
Вечером, закрывая мастерскую, он увидел в витрине конверт. В нём — те самые часы с разбитым стеклом и записка: «Разберите и почините, пожалуйста. Я вернусь через месяц. Деньги под конвертом. Сергей».
Аристарх кивнул сам себе. Механизм мира, хоть и со скрипом, но стремится к равновесию. Он взял конверт, пересчитал деньги — ровно столько, сколько стоила полноценная работа, ни песо больше, — и выписал квитанцию.
Справедливость, думал он, гася свет, это и есть тот самый точный ход. Когда каждый винтик на своём месте, каждый поступок имеет правильный вес. А честность — это масло, которое позволяет шестерёнкам совести и разума вращаться без лживого скрежета. Это не подвиг. Это ежедневный, тихий труд души — подбирать нужные слова, исполнять обещанное, называть вещи своими именами и возвращать чужое, даже если его можно оставить. Как он возвращал к жизни старые хронометры, возвращая им их суть — безошибочный отсчёт времени. И в этом маленьком, хорошо освещённом пространстве его мастерской, среди тикающих механизмов, царил совершенный, хрупкий и безупречный миропорядок. Камешек за камешком. Винтик за винтиком.