Когда «Хризолит» вышел на гелиоцентрическую орбиту, ведущую к границе Пояса Койпера, всё шло по плану. Шестьсот дней пути позади, полторы тысячи впереди. Корабль для дальних прыжков, собранный на орбите Марса, работал как швейцарские часы. Спасибо инженерам с Урана, их системы криостабилизации были гениальны. Мы должны были провести гравитационный манёвр у Юпитера, гиганта, царя нашей системы, получить ускорение и, словно камень из пращи, устремиться к цели — ледяной карликовой планете Седна, где ждали образцы древнейшей, незамутнённой кометной органики.
Я, геолог Мика Волков, смотрел в иллюминатор на растущий вдали диск. Это не передать словами. Фотографии, голограммы, виртуальные симуляции — всё это блеклая пародия. Юпитер — это явление. Даже с миллиона километров он не выглядел планетой. Это был живой, дышащий космос. Полосы облаков — охряные, алые, молочно-белые — двигались с титаническим, неспешным спокойствием. Смертельные вихри, размером с Землю, клубились в его атмосфере, вечные памятники мощи. Большое Красное Пятно смотрело на нас, как слепой, древний глаз. Его спутники — Ио, Европа, Ганимед, Каллисто — сверкали бусинками на бархате ночи. Мы пролетали мимо планет-гигантов, Юпитера и Сатурна, как пилигримы мимо неприступных горных королей.
За двенадцать часов до максимального сближения случилось первое странное. Анна Ким, наш физик, вызвала на мостик.
— Капитан, смотрите. Магнитометр. И фоновый радиофон.
На экране плясали кривые. Обычный чудовищный рёв магнитосферы Юпитера, его радиопояс — всё было на месте. Но поверх этого, как тончайшая серебряная нить, лёг новый сигнал. Узкополосный. Неестественно чистый. Исходящий не с Ио, не из глубин радиационных поясов, а, если верить триангуляции, прямо из экваториальной зоны газового гиганта. Из тех самых плотных слоёв атмосферы, где давление в тысячи атмосфер, а температура измеряется тысячами градусов. Там не может быть ничего, кроме чудовищной физики.
— Помехи от Ио? — спросил капитан Горский, бледнея. Ио, самая вулканическая луна в системе, часто капризничала с магнитным полем.
— Нет, — Анна тряхнула чёрными волосами. — Частота стабильна. Модуляция… Смотрите. Это не шум.
Она вывела спектрограмму на центральный экран. Хаотичный рёв Юпитера был серым фоном. А поверх — тонкая, почти математически ровная линия, пульсирующая. Пульсации были не случайны. Между длинными и короткими всплесками угадывался… ритм. Слишком простой, чтобы быть природным явлением. Слишком сложный, чтобы быть сбоем нашего оборудования.
— Сообщаем в Центр? — спросил я, чувствуя, как по спине бегут мурашки.
Горский, старый космический волк, с лицом, изрезанным шрамами от радиационных бурь у Юпитера, медленно покачал головой.
— Сначала поймём что. Если это какая-то новая геофизическая хрень, будем выглядеть идиотами. И если это… не она… то нам вообще пришлют приказ о развороте. А мы на Седну должны попасть.
Эго. Профессиональное, учёное, человеческое. Оно заглушило первобытный страх. Мы были первооткрывателями. Это был наш сигнал.
Мы не стали будить остальных членов экипажа — биолога Саида и инженера Йенсен. Слиплись у экранов, как заворожённые. Сигнал крепчал по мере нашего приближения. Теперь это был уже не шёпот, а ясный, настойчивый голос. Голос планеты. Нет, не планеты. Чего-то на планете.
Анна пыталась анализировать. Никакого сложного кода, никаких изображений. Просто импульсы. Длинные, короткие, паузы. Биты. Ноли и единицы. Примитивно до смешного. И от этого — леденяще.
— Это счёт, — прошептала она вдруг. — Смотрите. Простая последовательность простых чисел. 2, 3, 5, 7, 11… Потом сброс. И снова. И снова.
— Маяк, — хрипло сказал Горский. — Чёртов маяк. Кто его построил? Кто его… запустил?
И тут Юпитер, будто в ответ, показал нам нечто, чего не было ни на одной карте. В Северном экваториальном поясе, чуть в стороне от нашего курса, начало формироваться новое пятно. Не красное. Белое. Ослепительно-белое, как сгущённый свет. Оно росло на глазах, закручивая вокруг себя облака, поглощая их. Это была не буря. Бури — хаотичны. Это было проявление невероятной, сфокусированной энергии. И наш чистый, математический сигнал исходил оттуда. Из эпицентра этого белого светила.
— Оно… реагирует, — сказал я, и голос мой прозвучал чужим. — Оно видит нас.
Капитан Горский больше не колебался. Он бросился к коммуникатору. Но в тот же миг на корабль обрушилось.
Не физически. Электромагнитно. Радиошум Юпитера, обычно ненаправленный, сфокусировался в узкий, режущий луч. Он прошёлся по всем нашим системам. Свет погас, сменившись аварийным красным. Экраны взорвались белым шумом. Искры посыпались из панелей. «Хризолит» вздрогнул, как живой, и начал медленный, неконтролируемый разворот. Не к точке выхода из манёвра, а к тому белому пятну. Как будто невидимая рука схватила нас за гравитационную ниточку и потянула.
— Гравитационная аномалия! — закричала Анна, вцепившись в кресло. — Масса там… она пульсирует! Это не просто пятно!
Капитан Горский боролся с ручным управлением, мышцы на его шее натянулись как струны. Пот заливал лицо.
— Двигатели не отвечают! Нас ведёт!
Мы все поняли. Это не контакт. Это… взятие проб. Мы были мухой, неосторожно залетевшей в поле зрения микроскопа. И теперь линза фокусировалась на нас.
Белое пятно заполнило весь иллюминатор. Оно было не просто облаком. Оно имело структуру. Глубину. В его центре мерцала точка ещё более яркого света, словно зрачок. И оттуда, из самой гущи того, что не могло существовать, сигнал хлынул уже не как узкая линия, а как поток. Он обрушился на наши повреждённые антенны, забивая все частоты. И в этом потоке, среди мегабайт простых чисел и геометрических примитивов, Анна, с перекошенным от усилия лицом, уловила кое-что новое.
— Стой! Стой! Это… это не только числа!
Она вывела сырые данные на свой планшет, единственное устройство, ещё хоть как-то работавшее. Это был хаос. Но в хаосе проступали паттерны. Краткие всплески, за которыми следовали более длинные. И эти группы… они соотносились друг с другом как… как…
— Как масса к радиусу, — прошептал я, глядя через её плечо. — Это… уравнение. Уравнение состояния. Для вещества при чудовищном давлении. Там, внизу. Они… они передают нам физику своего слоя.
Это был не маяк. Это был… лог. Автоматический отчёт автономного зонда, затерянного в бездне тысячелетия назад? Или голос самого разума, рождённого в водородно-гелиевом мыслительном котле? Мы не знали. Мы только видели, как эта чудовищная сущность, этот Белый Глаз Юпитера, методично, холодно описывала нам среду своего обитания, попутно затягивая нас, как образец, в свою смертоносную лабораторию.
Двигатели на секунду вырвались из-под влияния помех. Горский, рыча, дал полный импульс на отход. «Хризолит», скрипя всеми швами, дрогнул и начал медленно, мучительно отползать от гипнотического пятна. Оно не преследовало. Оно просто… наблюдало. Сигнал стал гаснуть, возвращаясь к своей первоначальной, простой последовательности простых чисел. 2, 3, 5, 7, 11… Счёт продолжается.
Мы вырвались. С прогоревшей электроникой, с психологической травмой на всю жизнь, но вырвались. Манёвр у Юпитера был сорван. Пришлось задействовать аварийный запас топлива, чтобы всё-таки выйти на курс к Седне, но это уже были мелочи.
Мы доложили в Центр. Прислали данные. Нас вызвали на бесчисленные комиссии. Учёные разделились на два лагеря. Одни кричали о величайшем открытии — разум в газовом гиганте! Другие доказывали, что мы стали свидетелями уникального, но природного плазмоида, породившего электромагнитную эмиссию, которую наш мозг, в панике, интерпретировал как сигнал.
Доказательств не было. Только наши записи, наш повреждённый лог-файл и память. Память о Белом Глазе.
Миссию на Седну мы завершили. Вернулись героями. Но в глазах друг друга мы видели одно и то же знание.
Мы подслушали. Подслушали голос океана, который в миллиард раз больше, глубже и древнее всех океанов Земли. Океана из жидкого металлического водорода, алмазных бурь и аммиачных вихрей. И этот океан, возможно, думает. Мыслями, для которых у нас нет понятий. Чувствами, для которых у нас нет органов. Он послал в верхние слои своего бесконечного тела что-то вроде щупальца внимания. И заметил пылинку.
Иногда, когда ночь особенно ясна, я выхожу на улицу и нахожу на небе яркую звезду. Это он. Юпитер. Царь планет. Он висит там, невозмутимый, вечный. И я знаю, что где-то в его чреве, под сотнями километров бушующей атмосферы, продолжает пульсировать тот чистый, безразличный сигнал. Простые числа. Отчёт о состоянии системы. Может быть, дневник. Может быть, молитва. А может, просто автоматическое сообщение: «Я есть. Я существую. Не приближайтесь».
И самый страшный вопрос теперь не «что это было?». Самый страшный вопрос: «А если это был не зонд? Не щупальце? Если это был глаз. И он теперь нас видит?»