ИИ – Индекс Инаковости
Все началось с пыли. Нет, не с открытия, не с громких заявлений в СМИ. Началось с тихого, упрямого сигнала от зонда «Аресибо-2», который уже двадцать лет, как героически сдох, кружа в кислотных облаках. Сигнал был не его. Он был… чужим. И он повторялся с математической точностью раз в 4,7 земных суток — синхронно с периодом обращения Венеры вокруг своей оси. Этот мир, самая горячая, самая негостеприимная сестра Земли в нашей Солнечной системе, вдруг заговорил.
На Венере. Планете, которую мы списали со счетов как адскую кузницу, планету с атмосферой, способной раздавить и растворить любой наш зонд за минуты, планету, чья поверхность скрыта под вечным, ядовитым покровом облаков. Вторая планета от Солнца, соседка Меркурия и нашей Земли, всегда была для нас символом неудавшегося близнеца, горячего кошмара парникового эффекта. А теперь она подавала сигнал.
Расшифровали его быстро. Это был не язык. Это была… инструкция. Схема. Чертеж. Инженерный пакет данных, описывающий устройство невероятной сложности — некий стабилизатор квантового поля. Физики, заполучив его, неделю ходили с остекленевшими глазами, а потом, запинаясь, заявили: это работает. Теория сходится. Это на несколько порядков выше всего, что мы знаем. Подарок? Просьба о помощи? Тест?
Ответа мы не получили. Только пакет, передаваемый снова и снова. И тишина.
Началась безумная гонка. США, Китай, частные корпорации — все бросили ресурсы на постройку «Устройства», как его окрестили. Россия, используя старый, но надежный задел из программ исследования планет земной группы, запустила миссию «Ковчег-2» — первый в истории пилотируемый корабль, целью которого была не просто Венера, планета-загадка, а установление контакта. Экипаж: командир Алексей Воронов, инженер-кибернетик Майя Шарма и я, лингвист-семантик Лео Ковальски, как самый ненужный, наверное, член экипажа. Кому нужен лингвист, если «они» говорят на языке математики?
Путь к планетам внутренней части Солнечной системы, к Меркурию, Венере, Марсу и Земле, нашему общему дому, был долгим. Когда в иллюминаторе появился ослепительно-белый серпик Венеры, планеты солнечной системы, я не почувствовал восторга. Только леденящий груз ответственности. Мы летели в место, где сила тяжести на планете Венера почти земная, но где сама атмосфера — убийца, где давление у поверхности в десятки раз выше земного, а температура плавит свинец. Мы летели в ад, который, возможно, был чьим-то домом.
«Ковчег» не садился. Он завис на высоте пятидесяти километров, в относительно спокойном слое атмосферы, где давление и температура хоть как-то напоминали земные. Ниже спустился только шаттл «Рассвет» — бронированный, как танк, сферический модуль с нами внутри. Мы падали сквозь желто-оранжевую мглу, сквозь облака из серной кислоты, трясясь как горошины в банке. Сила планеты Венера, ее чудовищная гравитация и давление, скрежетали по корпусу.
Приземление было мягким, чудом инженерной мысли. На экранах — ничего. Сплошная мутная мгла, освещаемая прожекторами. Атмосфера планеты Венера была непрозрачной, плотной, как суп. И тишина. Та самая, давящая тишина, о которой писали в отчетах по автоматическим станциям.
— Выходим, — голос Воронова был спокоен, как сталь. — Скафандры выдержат. Недолго.
Шлюз открылся, и нас окутал не просто жар. Это была физическая стена, упругая и враждебная. Воздух гудел низким, инфразвуковым гулом. Свет прожекторов упирался в желтоватую пелену, отражаясь от миллионов взвешенных капель. Мы стояли на чем-то твердом, возможно, на базальтовой плите. Поверхность планеты Венера была скрыта от нас ее же удушающей пеленой.
И тут мы Его увидели.
Оно возникло из мглы не как предмет, а как изменение в самой среде. Контур, проявившийся в кислотном тумане. Структура. Огромная, сложная, геометричная, но абсолютно не архитектурная в нашем понимании. Это не было зданием. Это было… устройством. Органическим и механическим одновременно. Оно состояло из миллионов трубок, сфер, переплетений, которые пульсировали слабым, перламутровым светом, игнорируя убийственную внешнюю среду. Вокруг него плотность атмосферы была иной, а температура падала до приемлемых значений. Это был островок порядка в хаосе, созданный самой структурой.
Мы стояли, завороженные. Никаких движущихся частей, никаких признаков жизни в привычном виде. Только эта титаническая, молчаливая машина-город-существо.
— Сигнал усиливается, — прошептала Майя, глядя на показания приборов. — Он идет отсюда. От… этого.
Я подошел ближе, преодолевая сопротивление плотного воздуха. На одной из сферических поверхностей я увидел узор. Не вырезанный, а словно выращенный из самого материала. Спирали, точки, пересекающиеся линии. Это напоминало что-то до боли знакомое.
— Это не инструкция, — сказал я себе под дыхание в шлеме. — Это… подпись.
Я достал портативный сканер и начал считывать узор. Мой процессор боролся с шумом, с помехами, с искажениями. И вдруг, кусок узора совпал с архивной записью. Это была часть чертежа «Устройства», но искаженная, помещенная в иной контекст. Мой мозг, тренированный искать паттерны, начал сходиться на немыслимой догадке.
Я отсканировал другой участок. И еще. Спираль там совпадала с частью формулы гравитационной постоянной. Переплетение линий — с фрагментом генетического кода архебактерии. Это была не просто подпись. Это был… индекс. Каталог. Своего рода оглавление.
— Лео, что ты делаешь? — послышался голос Воронова.
— Я читаю, — ответил я, и мой собственный голос прозвучал чужим. — Это не сообщение для нас. Это библиотечный шифр. Они не посылали нам чертеж. Они… выставили наружу свою систему классификации. А мы, как обезьяны, нашли один списанный том и решили, что нам подарили инструкцию по созданию огня.
— О чем ты? — Майя подошла ко мне, ее фигура в скафандре была размыта в мгле.
— Смотри, — я показал на совпадения на экране планшета. — Эта часть — базовая физика. Эта — биохимия. А вот это… — я увеличил сложный, фрактальный узор. — Я видел это в отчете по спектральному анализу атмосферы Юпитера. Планеты-гиганта, чьи бури и магнитные поля в миллионы раз мощнее наших. И это — следы кометного льда с Пояса Койпера. А это — отпечаток солнечного ветра определенной интенсивности. Они не просто живут здесь. Они… каталогизируют. Всё.
Я обвел рукой в скафандре туман, эту структуру, небо.
— Эта планета, Венера, для них не дом. Это обсерватория. Или, скорее, пункт сбора данных. Станция. Они изучают Солнечную систему. Меркурий, Марс, Землю, Юпитер, Сатурн — все планеты солнечной системы для них — объекты изучения. Мы — часть коллекции.
Мысль повисла в густом, ядовитом воздухе, страшнее любого чудовища. Мы не нашли цивилизацию. Мы нашли исследователей. Холодных, методичных, непостижимых. Они выставили наружу каталог, чтобы другие… чтобы другие такие же могли понять, что здесь уже занято, что идет работа. А мы вломились в лабораторию, хватая со стола первый попавшийся прибор.
— Нам нужно уходить, — тихо, но очень четко сказал Воронов. — Сейчас.
Но было поздно. Структура перед нами изменилась. Перламутровый свет в ее глубинах заструился быстрее, узоры на поверхности начали перестраиваться. Воздух вокруг нас загудел на новой, пронзительной частоте. Это не был звук — это была вибрация, пронизывающая скафандры, кости, мозг.
Наши приборы взбесились. Коммуникатор захлебнулся в потоке бессмысленных, сложных данных — не инструкций, а целых массивов информации. Данные о гравитационных аномалиях Урана и Венеры, о тепловых потоках в недрах, о химическом составе облаков на разных высотах. Это был не контакт. Это был… дамп логов. Система заметила помеху в эксперименте — нас — и пыталась либо просканировать нас до атома, либо заткнуть нашу назойливость, вывалив на нас всю имеющуюся информацию.
У меня из носа пошла кровь, ударив по стеклу шлема. Майя кричала, зажимая уши руками, хотя гул шел изнутри. Воронов пытался тащить нас к шлюзу.
Я упал на колени, глядя на мелькающие узоры. И в этот момент, сквозь боль и хаос в голове, я понял кое-что еще. Их «язык» каталога был основан не на символах, а на влиянии. Каждый узор обозначал не объект, а его воздействие на среду. Гравитационное искажение, тепловое излучение, химическая реакция. Они мыслили не вещами, а изменениями. И наш визит, наша биология, наши скафандры, наши страхи — все это было для них просто новым набором возмущений, которые нужно измерить, классифицировать и внести в индекс.
Я поднял голову и закричал в радиомикрофон, не зная, услышат ли меня сквозь помехи:
— МЫ НЕ ЯВЛЕНИЕ! МЫ — ЯВЛЯЮЩИЕСЯ!
Ничего не изменилось. Гул продолжался. Структура светилась, безразличная и совершенная в своем анализе. Мы были для нее не собеседниками, а интересным атмосферным явлением. Как для земного ученого — внезапный смерч на Венере, планете, где ветра у поверхности почти отсутствуют. Любопытно. Требует изучения. И не более того.
Нас втащили в шлюз едва живых. «Рассвет» отчалил, рванув наверх, к «Ковчегу». Мы молчали. Данные, которые мы привезли, перевернули науку. «Устройство», построенное по их «чертежу», работало, открывая невероятные перспективы в энергетике. Человечество ликовало — мы получили технологический прорыв от братьев по разуму!
Только мы трое знали правду. Мы не встретили братьев. Мы наткнулись на архив. На автономную, возможно, даже неразумную в нашем понимании, систему сбора данных. Индекс Инаковости. Они были здесь всегда, возможно, с тех пор, как Земля была безжизненным шаром, и будут здесь, когда нас не станет. Они не враги. Они не друзья. Они — фон. Условие среды. Как закон тяготения или второе начало термодинамики.
Иногда ночью, глядя на яркую звезду Венеры на небе, я вижу не планету. Я вижу холодный, безразличный глаз объектива, направленный на нас. И я задаюсь вопросом: если они каталогизируют гравитацию Юпитера и состав облаков Сатурна, то под каким шифром в их индексе значимся мы? «Биоформа №3, планетарная кора, тип: разумная(?), помеха низкого порядка»? Или просто: «Атмосферно-геологическое возмущение временного характера»?
Человечество празднует новую эру, построенную на обрывке чужого каталога. А я боюсь дня, когда хозяева архива решат, что данные собраны, эксперимент завершен, и пора перейти к следующему пункту в списке. К следующей планете солнечной системы. Или к очистке рабочей площадки.