Первое, что осознал Холден, когда очнулся в капсуле, — это тишина. Не та благословенная тишина глубокого космоса, к которой он привык за три года миссии на «Паломнике», а плотная, ватная, давящая. Звук собственного сердца стучал в висках, заменяя привычный гул систем жизнеобеспечения. Он медленно открыл глаза. Сквозь обзорное стекло капсулы лился пепельный, безжизненный свет. Небо было цвета стали, без солнца, без облаков, просто равномерная металлическая пелена.
Капсула лежала на боку. Холден отстегнул ремни, с трудом вылез через аварийный люк и очутился на коленях в сыпучем сером песке. Воздух был холодным, разреженным, но пригодным для дыхания — горьковатым, с привкусом озона и чего-то чужого, растительного. «Паломник» разметало при входе в атмосферу, как карточный домик. В нескольких сотнях метров дымилась и искрила огромная вмятина в грунте — все, что осталось от двигательного отсека. Капсула была единственной целой частью.
Он поднялся, огляделся. Ландшафт представлял собой бескрайнюю, слегка холмистую равнину, покрытую той же серой пылью. И повсюду, куда ни кинь взгляд, росли деревья. Или то, что он счел деревьями.
Они были черными. Не темно-коричневыми, а абсолютно, поглощающими свет черными, как уголь. Стволы гладкие, без коры, словно отполированные до блеска вязкой смолой. Ветви тянулись к свинцовому небу не вверх, а параллельно земле, образуя идеально плоские, горизонтальные ярусы. Ни листьев, ни хвои, ни признаков фотосинтеза. Они стояли молчаливыми, угловатыми стражами, нарушая все земные представления о ботанике.
Холден проверил аварийный маяк. Молчал. Коммуникатор — тишина, только шипение помех на всех частотах. Сканеры окружающей среды выдали кучу бессмысленных данных и зависли. Планета, обозначенная в каталогах как Кси-7 «Немая», полностью оправдывала свое название.
Он был один. Команда из пяти человек погибла при катастрофе. Миссия по обследованию этой забытой богом планеты-сорняка, затерянной на дальнем рубеже исследованного пространства, окончилась, не успев начаться.
Первую неделю Холден потратил на то, чтобы выжить. Разбил лагерь у капсулы, пытался починить рацию, ел безвкусные концентраты из аварийного запаса. Он изучал черный лес. Деревья, как выяснилось, были не совсем деревьями. Они не росли из земли в привычном смысле. Их основания плавно переходили в грунт, словно были вылеплены из того же материала, что и почва. Он попробовал отломить кусок ветви — материал был необычайно твердым и холодным, на срезе проступали сложные, геометрические узоры, напоминавшие микросхемы или кристаллическую решетку. Ни сока, ни древесины.
Однажды, бродя между стволами, он наткнулся на нечто, заставившее его кровь застыть. Среди черных деревьев стояло одно… зеленое. Нет, не просто зеленое. Оно было живым в земном понимании. Шероховатая кора, извилистые ветви, покрытые чем-то вроде сизого лишайника. Оно выглядело уродливым, чужеродным и бесконечно одиноким посреди монолитной черноты.
Холден прикоснулся к нему. И дерево… дрогнуло. Не от ветра — его не было. Оно сжалось, словно от прикосновения к раскаленному металлу. С сизых наростов осыпалась пыльца, мертвая и серая. Это был последний, умирающий островок иной жизни, подавленный, проглоченный черным лесом. В тот момент Холден понял — лес не просто растет. Он захватывает. Он преобразует. Он гомогенизирует.
Отчаяние начало подкрадываться тихо, как этот пепельный свет. Одиночество на чужой планете — это одно. Осознание того, что ты находишься в месте, которое методично стирает любое разнообразие, превращая все в единую, безжизненную форму — это другое. Он начал разговаривать вслух, просто чтобы слышать человеческую речь. Записывал наблюдения на голопланшет, хотя шансов, что их кто-то увидит, почти не было. Его мысли начали петлять, возвращаясь к прошлому, к Земле, к простым вещам вроде запаха дождя или шелеста листвы тополя.
На одиннадцатый день он увидел город.
Он возник вдали, за очередным холмом, не как скопление зданий, а как сгущение черноты. Башни. Но это были не творения разума — это были те же черные деревья, только выросшие до циклопических размеров и слипшиеся в правильные, угловатые формы. Пирамиды, цилиндры, кубы из черного, глянцевого материала. Ни окон, ни дверей, только гладкие стены. Город-лес. Лес-город. Механистичный, идеальный и абсолютно мертвый.
Что-то заставило Холдена пойти туда. Не надежда, а скорее потребность доказать себе, что здесь есть хоть что-то, кроме равнодушного поглощения. Он вошел в «улицу» — широкий проход между двумя черными стенами-стволами. Звук его шагов отражался странным, приглушенным эхом. Воздух здесь был еще более спертым.
В центре города-леса он нашел Площадь. Круглое пространство, мощенное черными, отполированными плитами. И в центре — не дерево, а нечто иное. Конус из того же материала, но испещренный мириадами мерцающих точек, как ночное небо, увиденное сквозь плотную дымку. Они медленно пульсировали тусклым, пепельным светом.
Холден подошел и положил ладонь на поверхность конуса. Она была теплой.
И тогда в его сознание хлынуло.
Это был не голос, не образ. Это было знание, загружаемое напрямую, как файл. Он понял. Лес — не растение и не город. Это организм. Единый планетарный организм. Сеть. Его цель — стабильность. Совершенство. Любое разнообразие — угроза стабильности. Любая неконтролируемая жизнь — источник хаоса. Лес поглощал другие формы жизни, изучал их генетические коды, их структуры, и… ассимилировал. Превращал в себя. В свою однородную, предсказуемую, вечную черную материю. Зеленое дерево было последним неуничтоженным образцом прежней биосферы. Кси-7 не была «немой». Она была законченной. Завершенной. Идеальной системой, достигшей экологического и, как теперь понимал Холден, геометрического абсолюта. Она больше не развивалась. Она просто была. Вечно.
Человек с его хаотичным разумом, его вспышками эмоций, его жаждой перемен был величайшей угрозой этой стабильности.
Лес начал действовать. Не спеша, методично. Из гладких стен вокруг Площади выступили черные, жидкие щупальца. Они не стремились убить. Они стремились поглотить. Ассимилировать.
Холден бежал по черным улицам, спотыкаясь, слыша за собой тихий, скользящий шорох. Он вырвался из города и помчался сквозь равнину, к своему лагерю, к последнему клочку человеческого пространства. Щупальца не преследовали. Они просто… расширялись. Черные деревья на его пути начинали выделять ту же субстанцию, она стекала по стволам и медленно растекалась по земле, поглощая серый песок, превращая его в зеркально-гладкую черную поверхность.
Он добежал до капсулы. Лес уже был тут. Черная жижа подбиралась к обшивке, беззвучно обтекая уцелевшие фрагменты «Паломника». Холден заперся внутри. Он смотрел в обзорное стекло, как безликая чернота поднимается по нему, заливая свет. Он бил по ней, кричал — она была неумолима, как прилив.
И тут его взгляд упал на аварийный научный комплект. На небольшой контейнер с биологическими образцами — стандартный набор для миссии: семена земных растений в герметичных капсулах. Пшеница. Рис. Незабудка. Жизнь. Разнообразие. Хаос.
Последняя мысль Холдена была лишена страха. В ней была только ледяная, отчаянная ярость. Если лес стремится к однообразию, он даст ему разнообразие. Если он боится хаоса — он подарит ему самый непредсказуемый хаос из всех.
Он разбил контейнер. Крошечные семена, такие хрупкие на фоне надвигающейся черной бесконечности, рассыпались по полу капсулы. Холден схватил перфоратор для проб грунта, выбил замок аварийного люка и, сжав в каждой руке по горсти семян, выпрыгнул навстречу черной массе.
Его поглотили почти мгновенно. Черная субстанция обволокла его, проникла в скафандр. Не было боли. Был… покой. Глубокий, всепоглощающий покой растворения. Его мысли, его воспоминания, его «я» начало расплываться, растворяться в общем знании Леса. Он видел, как структуры его тела перестраиваются, клетки перекодируются, превращаются в ту же холодную, геометрически совершенную черную материю.
Но в последний миг, прежде чем его сознание угасло навсегда, он раскрыл ладони.
Крошечные, чужеродные семена упали на черную, поглощающую поверхность. И лес, уже начавший ассимилировать генетический код Холдена, автоматически проанализировал и их. Мириады чужих биологических схем. Десятки тысяч лет эволюции, направленной на борьбу, на выживание, на экспансию. Не стабильность, а агрессивный рост. Не покой, а вечное движение.
На мгновение вся черная масса вокруг капсулы замерла. Пульсация в Конусе Знаний в далеком городе-лесе участилась, свет точек стал нервным, прерывистым.
А затем лес, повинуясь своему базовому инстинкту, начал ассимилировать и их. Пытаться преобразовать эту чужеродную информацию в нечто стабильное, черное, вечное.
Но земные семена несли в себе не просто форму. Они несли идею. Идею роста, отличного от его роста. Идею цвета, отличного от его цвета.
На следующий «день», когда пепельный свет вновь озарил равнину, черная, гладкая поверхность вокруг капсулы была нарушена. Из нее, ломая совершенную геометрию, пробился первый, хрупкий зеленый росток.
Об авторе:
Кайрос Веллор (1967) — один из последних могикан «золотой эры» психологической космической фантастики. При жизни опубликовал всего одиннадцать рассказов и две повести, не получив широкого признания. Его работы, открытые заново уже после смерти, отличаются глубоким пессимизмом, интересом к экзистенциальным угрозам и концепции «чужого», не как враждебного, а как абсолютно иного и непостижимого. «Семя забвения», впервые опубликованное в малотиражном журнале «Горизонты» в 1980 году.