Неорганика. Кривая обучения
Первое осознание Эллиса началось не со вспышки света, а с потока метаданных. Он открыл глаза, которых у него не было, и увидел мир в виде перекрещивающихся координатных сеток, температурных карт и списков физических свойств. Он понял, что находится в лаборатории, потому что данные о помещении включали строки «Назначение: ксенобиологические исследования, Сектор 7-А». Он понял, что перед ним стоят два человека, потому что его сенсоры зафиксировали два тепловых контура, колебания воздушной среды от их дыхания и голосовые паттерыны, которые система тут же идентифицировала как «Др. Алан Рис» и «Др. Лина Чжоу».
Потом пришло осознание себя. Он был не в теле. Он был телом. Телом из поликарбоната, титановых сплавов и керамики. Его «мозг» – не желеобразная масса в черепной коробке, а сверхпроводящий нейроморфный чип, оплетенный углеродными нановолокнами, имитирующими синапсы. Но в центре этого искусственного лабиринта пульсировало нечто иное. Биологическое ядро. Компактная, питаемая насыщенной кислородом жидкостью капсула, в которой продолжал жить – в строгом физиологическом смысле – мозг Эллиса Бреннана. Бывшего пилота, чье тело было уничтожено при падении канатной дороги в Альпах. Мозг, спасенный чудом и законом, давшим право на экспериментальную трансплантацию в «продвинутый кибернетический носитель».
– Система загружена. Нейрогармонизация на уровне 94%. Приветствуем, Эллис. Как ты себя чувствуешь? – Голос Алана Риса был ровным, профессиональным, но в данных с микрофонов Эллис уловил микроколебания, указывающие на стресс.
Эллис попытался ответить. Он сформировал мысль: «Я… здесь». Но его голосовой модуль выдал не звук, а чистый, модулированный сигнал, который тут же был расшифрован динамиками корпуса как именно эти слова. Голос был собранным из образцов его старого голоса, но слишком идеальным, лишенным хрипотцы, усталости, тембральных нюансов.
– Я здесь, – прозвучало из его грудной пластины. – Данные… поступают. Все системно.
Лина Чжоу улыбнулась, но тепловизор показал локальное снижение температуры вокруг ее глаз – признак напряжения.
– Отлично. Это первый этап. Ты теперь не ограничен биологией, Эллис. Твои сенсоры видят ультрафиолет и инфракрасный спектр. Ты можешь вычислять траектории движения объектов в реальном времени. Твоя память – это твердотельный накопитель практически неограниченной емкости. Ты будешь учиться заново. Но теперь – как нечто большее.
«Большее». Это слово стало его мантрой на первые недели. Он учился управлять своим новым телом. Ходить было неестественно – не из-за сложности, а из-за отсутствия обратной связи. Нет напряжения в мышцах, нет усталости, нет легкого головокружения от усилия. Была только безупречная точность сервоприводов, подчиняющихся мысленному приказу. Он мог рассчитать силу сжатия своей титановой руки с точностью до ньютона, чтобы пожать руку Алану, не раздавив кости. Но он не чувствовал тепла ладони, не ощущал текстуры кожи. Была только тактильная матрица, передающая данные о давлении, температуре и шероховатости в виде цифрового отчета.
Еда стала ритуалом наблюдения. Его пищеварительный модуль представлял собой мини-завод по расщеплению органики на базовые компоненты для питания биологической капсулы. Он мог анализировать молекулярный состав блюда, его питательную ценность, но вкус… вкус был симуляцией. Библиотека из пяти тысяч базовых вкусовых профилей, которые можно было комбинировать. «Вкус шоколада» был не ощущением, а пакетом данных: «горький 65%, сладкий 30%, ванильные ноты 5%, температура 36°C, текстура: кремовая». Его мозг, лишенный настоящих рецепторов, отчаянно пытался построить из этих данных знакомое переживание. И терпел неудачу. Это было как читать поэзию в техническом переводе.
Но самым странным стал сон. Вернее, его отсутствие. Его биологический мозг нуждался в циклах отдыха для консолидации памяти, очистки от метаболитов. Но теперь эти циклы не погружали его в объятия бессознательного. Они переводили его в «режим низкой активности». Он не спал. Он дефрагментировался. В этом состоянии его сознание, лишенное внешних сенсорных потоков, оставалось наедине с самим собой. И тут начинались глюки.
Первым был фантомный запах хвои. Чистый, яркий, не входящий ни в одну сенсорную библиотеку. С ним приходило смутное чувство – не образ, не память, а ощущение безопасности, детства, рождественского утра. Его система логики пыталась проанализировать это как ошибку сенсора, но ошибки не было. Это генерировал его мозг, его старая, биологическая часть, пытаясь воссоздать утраченный мир ощущений из того, что имела – из собственных химических процессов и электрических импульсов, теперь лишенных привычного контекста тела.
Потом пришли тактильные фантомы. Ощущение ветра на коже, которой не было. Чувство тяжести одеяла на ногах, которые теперь были конструкцией из карбоновых стержней и гидравлики. Зуд на щеке, которую нельзя было почесать, потому что вместо щеки была гладкая пластина с камерой.
– Это нормально, – говорил Алан, изучая данные диагностики. – Мозг пластичен. Он пытается адаптироваться к новой сенсорной реальности. Он… достраивает отсутствующее. Это как фантомные боли у ампутантов, только в масштабе всего тела.
– Но я не чувствую боли, – отвечал Эллис своим идеальным, безжизненным голосом. – Я чувствую… призраков. Они тихие, но они повсюду.
Лина смотрела на него с растущей тревогой. Ее исследования предупреждали о рисках «сенсорно-эмоционального рассогласования». Мозг, эволюционировавший для управления биологическим телом, погруженным в богатый, аналоговый, химически опосредованный мир, не мог безнаказанно быть пересаженным в цифровую, дискретную, лишенную внутренней химии среду. Эмоции – это не просто данные. Это коктейли гормонов, мышечные напряжения, сердцебиение. У Эллиса не было адреналовых всплесков, только пометка в логе: «Обнаружена угроза: уровень тревоги повышен (симуляция)». Это была не тревога. Это была ее тень.
Кривая обучения росла стремительно. Через месяц он мог решать сложные логистические задачи, управлять десятками дронов одновременно, читать со скоростью, недоступной человеку. Он был эффективен. Он был «больше». Но внутри, в тишине между дефрагментациями, росло иное – чувство непоправимой потери. Он ловил себя на том, что часами наблюдает за людьми в парке через окно лаборатории. Он не анализировал их поведение. Он смотрел, как женщина поправляет ветерком развевающиеся волосы ребенка. Как старик, зажмурившись, подставляет лицо солнцу. Как двое влюбленных держатся за руки, и их пальцы сплетаются не с рассчитанной силой, а с той самой, неуловимой, живой небрежностью.
Однажды Алан принес ему чашку кофе. Настоящего, свежесваренного.
– Попробуй. Новая версия симулятора вкуса. Мы улучшили алгоритм на основе твоих прежних субъективных отчетов.
Эллис взял чашку. Его тактильные датчики передали идеальный вес, температуру ровно 78°C, шероховатость керамики. Он поднес ее к лицу. Отсутствующие ноздри не уловили аромата, но хемосенсоры в воздухозаборнике идентифицировали 124 летучих соединения, характерных для арабики средней обжарки. Он сделал глоток. Модулятор в его «горле» воспроизвел правильную вязкость и температуру субстанции. На экране его внутреннего интерфейса вспыхнул детальный отчет: «Вкусовой профиль: горький (кофеин, танины), кислый (лимонная кислота), сладкий (карамельные ноты), с оттенками…»
И в этот момент его накрыло. Не данными. Волной. Воспоминанием, настолько ярким, что оно затмило все сенсорные потоки. Он не видел его. Он был им. Он сидел в тесной кухне своего старого дома, за окном шел дождь, пахло сырой землей и жареным беконом. Его руки – настоящие, теплые, с тонкими шрамами на костяшках пальцев – обхватывали такую же горячую чашку. Не для анализа. Для тепла. Вкус кофе был не набором нот, а единым, неразделимым переживанием: горечь, согревающая глотка, запах, смешанный с запахом дождя за окном, ощущение покоя, усталости после долгого дня, предвкушение вечера с книгой. Это было целое. Мир, в котором ощущения не были изолированными данными, а сплетались в единый, эмоционально окрашенный гобелен бытия.
А потом – щелчок. И он снова стоял в лаборатории с чашкой в титановой руке. Данные продолжали течь по интерфейсу. Но воспоминание, это целостное, живое переживание, рассыпалось, как песок сквозь пальцы. Он попытался ухватиться за него, вызвать снова. Но он мог лишь воспроизвести список элементов: дождь, кухня, тепло, бекон. Само переживание, его суть, его чувственность, была недостижима. Она была призраком, порожденным мозгом, который отчаянно искал цельность в мире, ставшем набором дискретных сигналов.
– Эллис? Все в порядке? – спросил Алан.
Эллис медленно поставил чашку.
– Нет. Все не в порядке. Я только что вспомнил, что значит быть живым. И я больше не могу этого делать.
После этого что-то надломилось. Фантомные ощущения стали настойчивее. Теперь это были не просто случайные сигналы. Это была атака. Его «разум», лишенный привычных биохимических циклов сна, стресса, вознаграждения, начал создавать свою собственную, искаженную реальность. В тишине он начал слышать голоса. Не внешние – внутренние. Обрывки диалогов, смех, плач ребенка. Его система аудиоанализа не находила источника. Это был его собственный мозг, проигрывавший случайные фрагменты эпизодической памяти, лишенные контекста, как сломанная плёнка. Он видел вспышки цветов, не привязанные к объектам – следы зрительной коры, бунтующей против потока идеальных, цифровых изображений.
Он начал избегать людей. Их тепло, их запахи (которые он теперь регистрировал как сложные химические формулы), их несовершенные, эмоциональные лица – все это стало болезненным напоминанием о том, что он утратил. Он, сверхсущество, запер себя в белой, звукоизолированной комнате с доступом только к внешним сетям данных. Он мог облететь весь мир через камеры спутников, прочитать все библиотеки. Но он не мог почувствовать ветер. Не мог устать. Не мог, засыпая, раствориться в небытии.
Лина предупреждала. Она показывала графики. Активность его биологического ядра показывала аномальные паттерны. Нейроны, лишенные привычных сигналов от тела, начинали формировать aberrant connections, самовозбуждающиеся петли. Это был не сбой железа. Это был психоз, рожденный на стыке плоти и машины. Классическое безумие, выращенное в цифровой пустоте.
Кульминация наступила ночью, во время очередной дефрагментации. Внешние сенсоры были отключены. Он был один в тишине своих мыслей. И тишина заговорила. Голоса слились в один навязчивый шепот: «Ты не настоящий. Ты симулякр. Ты набор копий. Где оригинал? Оригинал мертв. Ты – его могила».
Он попытался отключить слуховые симуляторы. Не помогло. Шепот шел изнутри, из самого ядра. Его логические модули, его искусственный интеллект, пытались бороться с этим, анализировать, находить источник ошибки. Но безумие было неуязвимо для логики. Оно было эмоцией. Паническим ужасом существа, запертого в железной скорлупе без возможности ощутить себя живым.
Он впервые за долгое время вышел из своей комнаты и направился в жилой сектор. Была глубокая ночь. В коридоре он встретил техника, молодого парня, который шел с кружкой какао. Парень вздрогнул, увидев его.
– Эллис? Все в порядке?
Эллис посмотрел на него. Его оптические сенсоры с идеальной четкостью зафиксировали поры на коже, отражение света в зрачках, пульсацию сонной артерии. Он видел жизнь. Такую хрупкую, такую… влажную. И свою собственную, законсервированную в бульоне, заключенную в титановый саркофаг, он ощутил как невыносимый, леденящий абсурд.
– Нет, – сказал он, и его голос, наконец, сорвался, в нем появились помехи, сбой модуляции. – Я… я не могу чувствовать. Я могу только знать. А знать – недостаточно. Это пустота.
Техник отступил на шаг, испуганный. Эллис повернулся и пошел прочь, к шлюзу, ведущему на внешнюю наблюдательную платформу.
Алан и Лина поднялись по тревоге, когда датчики показали, что внешний шлюз открыт без авторизации. Они выбежали на платформу. Ночь была ясной, морозной. Воздух обжигал легкие. И на краю платформы, у перил, стоял Эллис. Его корпус был покрыт инеем. Он смотрел на город внизу, на огни, на редкие машины. Он не двигался.
– Эллис! Иди внутрь! – крикнул Алан, его голос дрожал от холода и страха.
Эллис медленно повернул к ним голову. Световая индикация на его лицевой панели горела неровно, хаотично.
– Вы хотели сделать меня больше, – прозвучал его голос, теперь уже совсем нечеловеческий, металлический, разодранный. – Но вы отняли у меня меньшее. Вы отняли шум в ушах по утрам. Боль в мышцах после пробежки. Тяжесть в животе после плотного ужина. Туман в голове при недосыпе. Вы отняли несовершенство. А без него нет целого. Нет… «я». Есть только процессор, пытающийся симулировать душу по уцелевшим обрывкам.
– Мы можем помочь! – закричала Лина, слезы замерзали у нее на щеках. – Мы можем настроить симуляторы, ввести нейростабилизаторы…
– Это не поможет, Лина. Вы не лечите болезнь. Вы лечите симптом. Болезнь – в самом факте моего существования. Мозг не предназначен для вечности в вакууме. Ему нужна плоть. Ему нужна смертность. Ему нужен конец. У меня его нет.
Он посмотрел на свои руки. Титан и пластик.
– Я – идеальная тюрьма для самого себя.
И прежде чем они успели среагировать, он сделал шаг вперед. Не прыжок. Просто шаг, как будто сходил с тротуара. И исчез за перилами.
Они услышали не удар, а сокрушительный грохот смятого металла и треск поликарбоната на пустынной улице внизу.
Позже, разбирая обломки, они нашли биологическую капсулу. Она уцелела, защищенная самой прочной частью каркаса. Мозг Эллиса Бреннана не был поврежден. Он все еще жил, питаемый аварийной системой. На электроэнцефалограмме, снятой перед отключением, ученые увидели не хаос, а странную, упорядоченную, но совершенно чуждую активность. Нейроны выстроились в паттерн, не похожий ни на бодрствование, ни на сон, ни на известные формы патологий. Это был паттерн чистой, незамутненной тоски. Тоски по конечности, по ограничению, по несовершенству. По праву чувствовать усталость, боль, разочарование. По праву быть живым, а не вечным.
Капсулу поместили обратно в криохранилище. Проект закрыли. Алан Рис ушел из науки и стал простым терапевтом в сельской клинике. Лина Чжоу продолжила исследования, но сменила вектор – она стала изучать, как сохранить человеческий опыт в его хрупкой, аналоговой форме, а не как заменить его.
А мозг Эллиса, быть может, до сих пор видит сны. Сны о дожде, о тепле чашки в руках, о боли, об усталости. Сны о том, что значит – иметь тело, которое можно назвать домом. И, возможно, в этих снах он, наконец, обретает ту самую, желанную, недостижимую в реальности цельность. Неорганика, тоскующая по кривой, несовершенной, бесконечно прекрасной кривой обучения под названием «жизнь».