В городе художников Сентендре, где домики лепятся друг к другу, как разноцветные кубики, а воздух пахнет красками и миндальным печеньем, жил старый резчик по имени Бенедек. Он мастерил игрушки: коньков-качалок, медведей с подвижными лапами, птичек, свистящих на два голоса. Но самой большой его мечтой было вырезать человека. Не куклу, а такого, в чьих глазах отражалась бы душа.
Он долго искал подходящее дерево. Кряжистая яблоня была слишком сучковата, гибкая ива – слишком легкомысленна. И вот в шторм у самого Дуная ветер повалил старый-престарый орех. Сердцевина у него оказалась твёрдой, как камень, но с тёплым золотистым отливом. Бенедек понял – это оно.
Он трудился целую зиму. Отсекал всё лишнее не резцом, а будто освобождал того, кто уже спал внутри дерева. Когда пришла очередь вырезать лицо, Бенедек остановился. Человеческое лицо – это слишком ответственно. Ошибёшься в одном срезе – и вместо доброты получится глупость, вместо мудрости – высокомерие. И тогда он решил не вырезать лицо вовсе. Он сделал голову гладким, слегка скошенным овалом, без глаз, носа и рта. На месте лица осталась лишь ровная, отполированная до шелковистого блеска древесина, хранящая отпечаток годичных колец, похожий на таинственную карту.
Последним штрихом Бенедек прикрепил к торсу деревянного человечка на крепких шарнирах две мощные руки с широкими ладонями. Работу он закончил в полнолуние. Поставил фигуру у печки, устало выпил чаю и уснул. А ночью его разбудил скрип.
Деревянный человечек стоял посередине комнаты. Он не ходил – он качался на своих круглых, безногих нижних концах, будто пытаясь удержать равновесие. Его руки-рычаги тихо шелестели в воздухе.
– Ты… живой? – прошептал Бенедек, не веря своим глазам.
Человечек повернул к нему своё безликое лицо. И на гладкой поверхности вдруг заиграл отблеск пламени из камина. Он сдвинулся, приняв очертания – не глаз и рта, а некоего выражения. Спокойствия. Любопытства. Это было лицо из света и тени.
С того дня в доме Бенедека появился молчаливый страж. Человечек, которого мастер назвал Ор, что значит «Страж», не говорил. Но он чувствовал. Когда Бенедек грустил, глядя на старые письма, Ор медленно подкатывался к нему и одной своей широкой ладонью легонько касался его руки. Дерево было прохладным, но прикосновение несло странное утешение – будто тебя поняли, не проронив ни слова.
Но главный дар Ора открылся иначе. Однажды в мастерскую заглянула соседская девочка, маленькая Эржи, потерявшая во время болезни слух. Мир для неё стал пугающе беззвучным. Она, бывавшая здесь раньше, теперь смотрела на яркие игрушки с тоской – они были для неё немы. Она заметила Ора в углу и подошла. Ор, как обычно, качнулся навстречу. Эржи, не слышавшая предостерегающих слов Бенедека, протянула руку и коснулась его «лица».
И тогда случилось чудо. Лицо из света и тени на поверхности дерева заструилось, задвигалось. В нём отразилось не пламя камина, а что-то иное. Эржи замерла, уставившись. Потом она обернулась к Бенедеку и радостно залепетала (она ещё помнила, как это делается):
– Он показывает! Показывает тишину! Она не чёрная… она золотая и волнистая, как река!
Ор оказался зеркалом не для внешнего мира, а для внутреннего. Он не имел своего лица, поэтому мог отражать чувства, настроения, даже незвучащую музыку души того, кто к нему прикасался. Для Эржи он стал окном в её новый, беззвучный мир, который он помогал ей увидеть красивым.
Весть о необычной игрушке разнеслась по Сентендре. К Бенедеку потянулись люди. Застенчивый поэт, тронув Ора, видел в его «лице» танец своих неозвученных рифм. Рассерженный скульптор наблюдал, как его гнев на гладкой древесине превращается в абстрактную бурю линий, и это помогало ему успокоиться. Старая женщина, тосковавшая по умершему мужу, находила в отблесках на дереве не боль, а тёплый свет давнего счастья.
Ор стал всеобщим исповедником, психологом и другом. Он ничего не советовал. Он просто показывал. И в этом безмолвном отражении люди находили ответы, которых не слышали в шуме собственных мыслей.
Но однажды в город пришла настоящая беда. Сильный пожар на складе красок угрожал перекинуться на деревянные дома старого квартала. Все бросились спасать имущество, выносить картины, эвакуировать детей. Бенедек, хватая свои лучшие работы, увидел, как к дому, где осталась забытая всеми глухая Эржи, уже тянутся языки пламени. Он бросился туда, но путь был отрезан стеной жара и дыма.
И тут он увидел Ора. Его деревянный страж, двигаясь своим неуклюжим, качающимся шагом, уже направлялся к горящему дому. Он не боялся огня – он был сделан из старого, плотного ореха. Бенедек хотел крикнуть, остановить его, но застыл, поражённый.
Ор вошёл в огонь. Через мгновение он появился в дверном проёме верхнего этажа, охваченного пламенем. В его широких деревянных ладонях лежала маленькая, испуганная Эржи. Он держал её бережно, как самую хрупкую свою игрушку. Сделав несколько шагов, он передал её в протянутые руки людей, а сам, объятый огнём, остался стоять на пороге.
И тогда все увидели последнее, самое поразительное чудо. На его гладком, обращённом к людям «лице», отразилось не пламя. Отразились они сами – толпа обезумевших от страха, но готовых помочь людей. Отразилась их общая тревога, их любовь к этому месту, их готовность бороться. Это отражение, огромное и светящееся, будто висело в воздухе перед горящим домом. И, увидев самих себя – не разрозненной толпой, а единым целым, – люди организовались. Цепочка за черпаками воды выстроилась мгновенно. Пожар удалось остановить у самого порога мастерской Бенедека.
Когда всё кончилось, от Ора осталась лишь горстка угля да несколько обгоревших, но уцелевших деревянных деталей. Его широкие ладони нашли в пепле целыми. Бенедек поднял их и заплакал. Его творение, не имевшее ни голоса, ни своего облика, оказалось самым человечным из всех. Оно научило людей слышать тишину, видеть свои чувства и, в самый страшный час, показало им их же собственное отражение – не прекрасное, а сильное и сплочённое.
Бенедек больше никогда не вырезал людей. Он взял уцелевшие ладони Ора, вставил их в кусок чёрного, обгоревшего дерева и установил этот простой памятник на площади. На табличке было написано всего два слова: «Смотри. Думай». И любой, кто подходил и касался обугленной древесины, задумывался. А в солнечный день на гладком срезе иногда можно было разглядеть блик – не лицо, а просто отблеск неба. И этого было достаточно, чтобы вспомнить, что внутри каждого, даже самого молчаливого и неприметного, живёт целая вселенная. И иногда для того, чтобы её увидеть, нужно всего лишь зеркало, у которого хватило смелости поглядеть в лицо огню.