В деревне, что притаилась у подножия холма, похожего на спящего вола, жил мальчик по имени Матяш. И была у Матяша беда: он не умел смеяться. Улыбнуться – мог. Кивнуть – пожалуйста. Но звонкого, раскатистого, такого, чтобы аж эхо в горах просыпалось, смеха у него не получалось. Будто птичка, что должна жить у него в груди, всё время молчала.
А вокруг него кипела жизнь, полная звуков. По вечерам с лугов доносились переливистые трели пастушьих рожков, звавших стадо домой. По воскресеньям на площади у колодца парни мерялись силой, поднимая здоровенные камни, и их одобрительный рёв был слышен за три двора. Но самое волшебное происходило в корчме «У зелёного винограда». Туда по субботам собирались старики, доставали свои смычки и цимбалы, и начиналась музыка. Не та, что просто для слуха, а та, что заводила ноги. Это были чардаши – то плавные и печальные, то вдруг взрывающиеся такой неистовой пляской, что пыль столбом поднималась от сапог. Матяш смотрел на это из-за угла, и его сердце стучало в такт, но ноги оставались приклеенными к земле, а грудь – тихой.
Однажды в деревню пришёл старик. Не нищий и не торговец. Он был одет в поношенный, но чистый кафтан, а в руках нёс не посох, а длинную, гибкую трость из орешника. Лицо его было темным от ветра и солнца, а глаза смотрели так, будто видели не самого Матяша, а его тень, которая скукожилась и спряталась.
– Слышал, тут один воин потерял свой боевой клич, – сказал старик, и голос у него был хрипловатым, будто простуженным от долгой дороги. – А без него и в пляс не пустят, и в игре не выиграть.
– Я не воин, – тихо ответил Матяш.
– Всякий, кто живёт на этой земле – воин, – возразил старик. – Просто сражаешься ты не с людьми, а с тишиной внутри. Меня зовут Шомьо. Я – мастер игры.
Он не стал расспрашивать дальше. Он просто сел на завалинку возле дома Матяша, поставил свою трость рядом и начал насвистывать. Но свистел он не мелодию, а… игру. Это был свист, полный азарта, погони, ликования и досады. Матяш прислушался и узнал. Это был тот самый свист, что сопровождает стремительную игру в чападо – когда на земле чертят квадраты, а игроки-«зайцы» прыгают по ним, уворачиваясь от мяча. Свист Шомьо был таким живым, что Матяшу даже померещилось, будто он видит, как тени на земле заскользили, запрыгали, увернулись.
– Видишь? – сказал Шомьо, перестав свистеть. – Даже тени могут играть. Значит, и твоя сможет. Но сначала её надо разбудить.
На следующий день Шомьо привёл Матяша на пустырь за околицей. Там он вырезал ножом на утоптанной земле большой круг и разделил его на сектора.
– Это не для пахоты, – пояснил он. – Это для памяти. Здесь раньше девушки играли в дьёндьёш. Кидали колечко или платочек через плечо в сектора. Куда упадёт – такое и предсказание. Но дело не в предсказаниях. Дело в том замирании сердца, когда колечко летит по воздуху, и в том взрыве смеха или вздохе, когда оно падает. Твоё сердце спит. Надо его растормошить.
Он дал Матяшу гладкий камушек.
– Брось. Не aiming, куда хочешь. Просто брось и слушай, что шепнёт тебе внутри тишина, пока он летит.
Матяш бросил. Камень упал в сектор «далёкая дорога». И пока он летел, Матяш впервые поймал внутри не пустоту, а короткий, острый укол – любопытства. «А что, если и правда?».
Шомьо кивнул, будто услышал эту немую мысль.
– Уже лучше. Но для смеха нужен не вздох, а взрыв. Завтра приходи на мельничный луг.
На лугу Шомьо уже ждал его. А рядом, прислонённые к одинокому дубу, стояли две длинные, невероятно длинные ходули.
– Поднимайся, – сказал старик, и в его глазах заплясали озорные огоньки. – Тот, кто видит мир с высоты птичьего полёта, видит и больше поводов для радости.
Ходули были страшными и неустойчивыми. Матяш, красный от натуги, залез на них и замер, боясь сделать шаг. А Шомьо внизу, казалось, совсем не волновался.
– Шагай! Мир не упадёт. Он только закачается, как груша на ветру.
И Матяш шагнул. Ещё. И ещё. С высоты в три человеческих роста мир и правда стал другим. Крыши домов казались игрушечными, река – серебряной лентой, а люди вдали – ожившими куклами. И тут ветер качнул его, Матяш отчаянно замахал руками, чтобы удержать равновесие, и… из его горла вырвался звук. Не крик страха. Короткий, отрывистый, но чистый звук удивления и восторга. «Ух!».
Шомьо внизу рассмеялся – грубым, раскатистым смехом деда.
– Вот он, первый клич! Теперь спускайся. Пора учиться его не бояться.
Вечерами они сидели у костра, который Шомьо разводил на берегу реки. Он не рассказывал сказок. Он рассказывал истории об играх.
– Вот представь, – говорил он, помешивая угли. – Темнота, только луна над водой. Два отряда парней крадутся по берегу. Это игра «ночные манёвры» – одна команда должна незаметно доставить «депешу» в условное место, а другая – поймать «лазутчиков». Там не смеются громко. Там смех – это тихий, сдавленный вздох победы, когда проскользнул мимо ушей противника. Это смех-тень. Его тоже надо знать.
Матяш слушал, и его внутренняя птичка потихоньку начинала шевелиться, пробуя голос.
Кульминацией стала суббота. Шомьо привёл Матяша прямо к двери корчмы «У зелёного винограда». Музыка внутри уже лилась, как бурный поток.
– Сегодня не смотришь, – строго сказал старик. – Сегодня входишь. Но не просто так.
Он вытащил из-за пазухи два предмета. Две простые деревянные палочки, отполированные руками.
– Это – кориц. Палки для такта. Музыканты играют на инструментах, а народ – на этих. Отбивай ритм. Сначала просто слушай свои ладони. Когда ладони засмеются – засмеёшься и ты.
Они вошли. Матяш, прижавшись к стене, судорожно сжимал палочки. Шомьо взял его за локоть и мягко, но настойчительно повёл в круг танцующих. Музыканты выдали особенно яростный, огненный проигрыш. Это был вызов. Ноги вокруг Матяша заплясали так, что слились в мелькающее колесо. Он закрыл глаза от страха и отчаянно застучал палочками – просто так, куда попало.
И вдруг… случилось. Его стук, сначала сбивчивый, попал в долгожданную, ясную как удар молота долю. Тук-тук-та-тук! Это было похоже на бег лошади, на стук собственного сердца, на смех, который ещё не вырвался, но уже бьётся изнутри, требуя выхода. Его ладони заиграли. Они жили своей, отдельной, дикой и весёлой жизнью. А потом этот ритм поднялся по рукам, хлынул в грудь, растормошил ту самую спящую птичку, и она вырвалась на свободу.
Матяш открыл рот, и из него полился смех. Не робкий, а тот самый, раскатистый, дремучий, с хрипотцой и искрами. Он смеялся над своим страхом, над неуклюжими палками, над тем, как нелепо он тут стоит, и над невероятным, ослепительным счастьем от того, что он – часть этого круга, этой музыки, этого общего безумия. Он смеялся, и его смех влился в музыку, стал её частью – ещё одним диким, прекрасным инструментом.
Шомьо, стоя в стороне, смотрел на него и улыбался. Его работа была сделана. Он нашёл не просто смех мальчика. Он разбудил в нём тот самый древний дух, что живёт в стуке кориц, в азарте чападо, в тайне дьёндьёш и в высоте ходуль – дух игры, который и есть сама жизнь.
Наутро Шомьо ушёл, как и пришёл – без лишних слов. А Матяш остался. И с тех пор, когда в корчме заигрывал чардаш, самый звонкий, заразительный смех, который заставлял улыбаться даже угрюмого мельника, принадлежал ему. Потому что он знал великую тайну: чтобы засмеяться, иногда нужно просто позволить своей тени станцевать, а сердцу – поиграть.