В деревне, что стояла меж желтеющих нив и сизых холмов, жили две семьи. На одной окраине — семья пастуха, и был у них сын, Шандор. Высокий, сильный, с руками, умевшими и согнуть подкову, и нежно приласкать ягнёнка. На другой окраине — семья ткачихи, и росла у них дочь, Илона. Стройная, с глазами цвета спелой сливы и пальцами, что танцевали на станке, рождая узоры тоньше паутины.
Любили они друг друга с той самой поры, когда гонялись за курами на общем дворе. И все в деревне знали — быть свадьбе, как только Шандор вернётся с летних пастбищ, куда он уходил со стадом отца. Перед разлукой Илона подарила ему вытканный своими руками платок. Не простой. В его углу, среди виноградных лоз и птиц, была спрятана её метка — две сплетённые нити, синяя и золотая, символ её сердца. «Чтобы не забывал», — прошептала она.
Шандор ушёл, а сердце Илоны будто ушло с ним. Чтобы скоротать время, она села за ткацкий станок и начала ткать самое сложное полотно в своей жизни — свадебную пасту для стола. Традиционный белый ручник, символ чистоты и будущего изобилия. Каждый стежок в нём был заговором на любовь, каждый узор — молитвой о его возвращении.
Тем временем Шандор на пастбище встретил испытание. К ним на летовье прикочевало богатое семейство со своей дочерью, бойкой и красивой. Отец девушки, видя силу и сметку Шандора, предложил ему остаться, стать его правой рукой, а в приданое — половину отар. «Зачем тебе твоя бедная ткачиха? — говорил он. — Здесь ты станешь хозяином». И дочь его кокетливо улыбалась, преподнося Шандору налитый до краёв чару — деревянный кубок пастухов.
Шандор взял чару. В ней отразилось небо, бескрайнее, как его возможности. И в этом отражении он на миг потерял из виду глаза Илоны. Искуситель говорил громко, а память о любимой — тихим шёпотом из глубины кармана, где лежал её платок. Он медлил с ответом.
В тот же вечер, сидя у костра, Шандор машинально вытер лицо подаренным платком. И вдруг ему показалось, будто он слышит запах не степной пыли, а домашней печи и яблочной пастилы. А в узлах на углу платка его пальцы нащупали те самые две сплетённые нити. Внезапно сердце его сжалось такой тоской по дому, по знакомой улыбке, по обещанному будущему, что богатство и чужие степи померкли, стали пустыми и холодными.
Он встал, вернул полную чару отцу девушки и твёрдо сказал: «Моё богатство ждёт меня дома. Оно не в отарах, а в одном-единственном вытканном сердце».
Путь назад казался бесконечным. Когда он, запылённый и усталый, добрался до деревни, первое, что он увидел, — это свет в окне дома Илоны. Он подошёл и постучал. Дверь открылась. Илона стояла на пороге, бледная, с большими глазами. Не сказав ни слова, она развернула перед ним ту самую пасту — длинное, ослепительно белое полотно, на котором цвели их счастливые жизни: и дом, и сад, и дети, и стадо у ручья. Это была не просто ткань. Это была вся её вера в него, вытканная в ожидании.
Шандор не нашёл слов. Он взял из её рук один конец пасты, а она — другой. Так, держа белое полотно между ними, как мост через все сомнения и разлуки, они стояли друг перед другом. И этого жеста было достаточно. Не нужны были клятвы. Традиция говорила за них: теперь они были связаны не просто обещанием, а зримой нитью общего будущего.
На их свадьбе пасту лежала на столе, а на ней стояла та самая деревянная чара Шандора, но наполненная уже не искушением, а общим вином — символом грядущей общей судьбы. Старики, глядя на них, кивали: «Вот она, настоящая пара. Он прошёл испытание чарой — выбором. А она выткала свою пасту — веру. Он принёс ей свою решимость, а она подарила ему весь свой мир в узорах. Так и должна держаться любовь — на двух опорах: на силе его духа и на терпении её сердца».
И с тех пор в той деревне говорят, что самый прочный брак — тот, где жених сумел отказаться от полной чары чужого счастья ради одного вытканного платка, а невеста сумела выткать из своего терпения целый мир, в который он захотел вернуться.