31 декабря 1912 года в городе Пешт, на улице, пахнущей угольной пылью и надеждой, в пятом этаже дома без лифта умирал смех. Вернее, он прятался где-то глубоко внутри маленькой девочки по имени Юдит, испуганно глядевшей на потолок. За стеной плакал новорождённый брат, мать хлопотала у печки, пытаясь сварить что-то праздничное из картофеля и лука, а отец, печатник, уже три дня не возвращался домой – забастовка на типографии затянулась. Вместо ёлки в углу стояла ветка, украшенная скорлупой от грецких орехов, и даже запах имбирного печенья не мог пробиться сквозь запах бедности и усталости.
Юдит знала, что в полночь наступит Новый год, 1913-й. Говорили, что если он застанет тебя грустным, таким и весь год будет. Она пыталась улыбнуться своему отражению в потёмневшем оконном стекле, но получалось лишь жалкое подобие. Тогда она полезла в сундук под кроватью и достала оттуда свою самую ценную вещь – свистульку в виде птицы, подаренную когда-то проходящим коробейником. Она дунула в неё. Жалкий, сиплый писк лишь подчеркнул тишину. Даже свистулька разучилась петь.
И тут в дверь постучали. Не громко, но настойчиво. На пороге стоял незнакомец. Он был невысок, в потёртом, но аккуратном пальто, с седыми, подстриженными щёткой усами. В одной руке – потрёпанный саквояж, в другой – жестяная коробка.
– Простите за беспокойство, – сказал он вежливым, но усталым голосом. – Я – часовщик. Мне сказали, что в этом доме грустит Новый год. А это, знаете ли, противоречит всем законам механики. Можно войти? Мне нужно кое-что починить.
Мать, удивлённая, впустила его. Часовщик, представившийся господином Белой, осмотрелся одним взглядом, словно оценивал сложный механизм. Его взгляд остановился на Юдит.
– Ага, – сказал он. – Неисправность найдена. Сердечко главной шестерёнки праздника заржавело от тишины. Нужна смазка. У вас есть свиное сало?
Мать растерянно покачала головой. Сало было роскошью.
– Ничего, – махнул рукой часовщик. – Обойдёмся резервным механизмом. Девочка, у тебя есть свистулька? Прекрасно. Сейчас мы с тобой проведём предновогоднюю инспекцию.
Он открыл свою жестяную коробку. Там лежали не инструменты, а маленькие, тщательно завёрнутые в бумагу предметы. Он развернул один и положил Юдит на ладонь. Это был боб. Самый обычный, сухой, белый боб.
– Видишь? Это – семя. В полночь, когда часы пробьют, его нужно проглотить и загадать желание. Но не простое. Тайное. То, чего хочет не только твой животик, а вся твоя будущая жизнь. Это старый обычай. Он заводит внутренний механизм удачи.
Юдит сжала боб в кулачке. Он казался тёплым.
– А теперь, – сказал господин Бела, – нам нужен звук. Чтобы выгнать старый год. У вас есть рог или трещотка?
И снова у семьи ничего не нашлось. Часовщик вздохнул, покопался в саквояже и вытащил оттуда старую граммофонную трубу без самого граммофона.
– Придётся импровизировать. Это будет наш шумовой инструмент. В полночь мы должны поднять такой грохот, чтобы старый год испугался и выскочил в трубу. Ты будешь кричать в неё. Обещаешь?
Юдит кивнула, и впервые за день в её глазах блеснул огонёк азарта. Часовщик тем временем достал маленькую записную книжечку и карандаш.
– А теперь самое главное. Новогодние обещания. Мы не будем обещать что-то грандиозное. Мы напишем то, что точно сможем сделать. Например, я обещаю починить хотя бы одни часы в этом доме до утра. А ты?
Юдит подумала.
– Я обещаю научиться свистеть так громко, чтобы меня было слышно на другом берегу Дуная.
– Отлично! – часовщик записал. – Это и есть план на год. Механизм приведён в готовность.
Он попросил мать разрешения остаться до полуночи – «для технического надзора». Та, увидев, как ожила дочь, не могла отказать. Господин Бела тем временем действительно починил ходики, которые стояли с лета. Их тиканье наполнило комнату ритмом ожидания.
Без четверти двенадцать в дверь ворвался отец, уставший, но с сияющими глазами. Забастовка закончилась компромиссом! Он принёс бумажный кулёк, в котором лежали настоящие, магазинные лёкум и имбирное печенье. Праздник вдруг обрёл вкус и запах.
Когда стрелки приблизились к двенадцати, господин Бела дал сигнал. Отец взял кастрюлю и ложку, мать – противень, Юдит вцепилась в граммофонную трубу, а сам часовщик начал отбивать сложную дробь по радиатору. В момент первого удара часов на улице Юдит зажмурилась, сунула в рот боб и прошептала своё самое тайное желание: «Чтобы папа всегда возвращался домой». А потом вдохнула полной грудью и закричала в трубу. Не просто закричала – засвистела. Из её горла вырвался чистый, пронзительный, ликующий свист, которого не могла родить старая свистулька. Это был свист по поводу того, что отец дома, что печенье сладкое, а за окном – целый новый год.
Шум стоял оглушительный. Казалось, сам дом дрожал. А когда всё стихло, воцарилась не прежняя унылая тишина, а тёплая, наполненная покоем и смехом пауза. Часовщик господин Бела улыбнулся, собрал свои вещи.
– Механизм запущен. Работает без сбоев. С Новым годом.
На прощание он подарил Юдит маленький ключик от ничего.
– Это ключ от твоего обещания. Когда научишься свистеть по-настоящему, он отопрёт дверь к следующему Новому году.
Он ушёл. А утром, разбирая его записи, отец увидел на листке с «новогодними обещаниями» не две строчки, а три. Третью, чётким почерком, было вписано: «Обещаю верить, что 1913-й будет лучше». И подпись: «Бела, часовщик и временный механик счастья».
Юдит так и не узнала, кто был тот странный человек. Может, он и вправду был волшебником. А может, просто уставшим одиноким человеком, который в канун Нового года решил починить не часы, а чужое настроение. Но с тех пор она знала главный секрет встречи года: он приходит не с фанфарами на улицах Будапешта, а с тихим стуком в дверь. И его можно встретить даже в бедной комнатке, если у тебя есть боб для желания, самодельный шумовой инструмент и одно маленькое, но искреннее обещание, записанное на клочке бумаги. Именно эти простые вещи и заводят ход времени, заставляя его двигаться вперёд – к надежде.