На самом краю земли, там, где Хортобадь уже переходит в камышовые царства, а небо отражается в плоской, как блюдо, воде озера Ферте, стоял одинокий дом. В нём жила старуха Агнеш и её внучка, Ливия. Они не пасли скот, как соседи, и не сеяли хлеб. Они пряли тишину.
Тишину этих мест – особую. Это не отсутствие звука. Это густой, звонкий кокон, сплетённый из криков диких гусей, шепота тростника, звона комариных крыльев и далёкого, доносящегося через всю пусту звона колокольчика на шее коровы. Агнеш собирала эти звуки на рассвете, прочёсывая их большими деревянными гребнями, а Ливия садилась за старый прядильный станок и ткала из них полотно.
Получалась ткань цвета утреннего тумана, прочная и лёгкая. Её нельзя было надеть. Ею укрывались. Когда на душе было тяжело, достаточно было накинуть на плеки кусок этого полотна – и человека обволакивала первозданная, умиротворяющая тишина окраины мира. За этим «утишающим полотном» приезжали купцы из самого Дьёра и даже из шумного Печа.
Но однажды равнина вздрогнула от нового звука. Рёва. Железного, надсадного. Это за поворотом реки начали строить большую мельницу с паровым двигателем. С каждым днём рёв становился громче, а тишина – всё тоньше и рванее. Агнеш не могла её спрясть. Звуки пусты пугались и разлетались.
«Бабушка, что же делать? – спросила Ливия. – Наш станок умолкнет навсегда».
Агнеш, глядя на клубящийся над стройкой чёрный дым, покачала головой.
«Нет, дитя. Тишину нельзя спрясть, если боишься шума. Её надо спрясть из шума. Из нового звука. Это самая сложная работа».
Она взяла Ливию за руку, и они пошли прямо к стройке. Они сели на пригорке, совсем близко к грохоту и лязгу, закрыли глаза и стали слушать. Не сопротивляясь, а пытаясь уловить в этом хаосе ритм, рисунок. Сначала было только больно в ушах. Потом Ливия различила ровный, мощный стук парового молота – тук-ТАК, тук-ТАК. Он был похож на сердце какого-то железного великана. Агнеш уловила шипение пара – долгий, протяжный выдох, как у спящего дракона.
Дни превратились в недели. Они слушали. И постепенно новый звук перестал быть врагом. Он стал просто ещё одним голосом пусты – грубым, непривычным, но своим. Они собрали его, смешали с остатками старой тишины – с шелестом камыша и криком журавля – и заправили станок.
Ткань получилась иной. Не нежно-туманной, а более плотной, сдержанной, с серебристой нитью пара и тёмной, прочной нитью стука. Это было полотно Примирения. Полотно, которое умело обнять и старого пастуха, тоскующего по былому, и нового мельника, уверенного в будущем.
Когда его привезли в Дьёр, люди удивлялись. Оно не просто утишало. Оно давало понимание. Понимание того, что мир меняется, и даже на Хортобади появляются новые звуки. Но красота окраины – не в застывшей тишине, а в умении сплести новую мелодию из всего, что даёт тебе ветер с бескрайней, вечно живой равнины. А станок Агнеш и Ливии застучал снова, уже вечный, вбирая в себя всю музыку своего края – и древнюю, и только что рождённую.