Вот была у нас в деревне собака по кличке Лапша.
Не то чтобы уж очень длинной была — нет, просто морда у неё такая смешная, будто тесто в руках у поварихи замесили, да растянуть забыли. Глаза — как два чёрных крыжовиновых зёрнышка в киселе, а уши болтались, будто старые рукавицы на верёвке. Жила она у деда Мелентия — глуховатого старика, что чинил корзины и никогда не спорил даже с курами.
И всё бы ничего, да только Лапша умела говорить.
Не лаять, не скулить — а именно говорить, как человек: «Ну и денёк выдался!», «Да где же мой костяной завтрак?», «Эх, опять этот кот Полосатый на крышу забрался — не даст спокойно помечтать!»
Только — фокус в том — говорила она только тогда, когда была уверена: никто не слышит.
Как только появлялся хоть один свидетель — Лапша тут же втягивала язык, будто его и не было, и становилась самой обыкновенной дворняжкой: виляла хвостом, лаяла по делу и без дела, а если на неё смотрели подозрительно — тут же зевала, будто только что проснулась.
Дед Мелентий, конечно, ничегошеньки не замечал. Он и вовсе был убеждён, что Лапша — самая тихая собака в округе.
А Лапша всё думала:
— Никому нельзя показывать, что я умею говорить. Люди ведь не поймут. Подумают — колдовство, либо дьявол в меня вселился. А потом — хлоп! — и в колодец с камнем на шее. Нет уж, уж лучше быть глупой собакой, чем умной — и в печке.
Так и жила она: по ночам — философ, по утрам — глупышка.
Но однажды случилось вот что.
В деревню приехал циркач — человек в картузе, с синяком под глазом и с золотым кольцом на мизинце. Привёз он с собой обезьяну в жилетке, попугая, который считал до десяти, и табличку: «Представление! Чудеса наяву!».
Увидев Лапшу, циркач аж присвистнул:
— А эта дворняга глазами-то умнее многих людей смотрит! Давай, дед, продай мне её — сделаю из неё звезду!
— Нет, — отмахнулся дед. — Лапша — не товар. Она мне как душа моя.
Циркач не сдавался. Сунул деду в руку целый грош и шепнул:
— Послушай, старче, я уж лучше ночью её украду, если не продашь. Такие таланты без дела не держат.
И ушёл, фыркая, будто конь на морозе.
Лапша всё слышала. Сидела под крыльцом, хвост поджала, а сердце у неё колотилось, как в барабан:
— Ну вот! Теперь или молчи до конца дней своих, или… или скажи хоть кому-то, кто поверит!
А к кому обратиться? Дед — глухой, дети — болтуны, взрослые — суеверные.
Остались только куры… но те, как начнут кудахтать, так и не разберёшь — то ли пугаются, то ли смеются.
Тогда Лапша решила:
— Пойду к Дюри Месси. Он же, говорят, и с деревьями разговаривает.
Прибежала она к старому полевому сторожу, что жил в шалаше из кукурузных листьев. Села напротив — и ждёт.
Дюри сидел, чинил петлю для зайцев, а сам бормотал себе под нос:
— Эх, Подайка, где ты, дружище? Теперь и говорить-то не с кем…
Лапша, не выдержав, тихо произнесла:
— А разве с собакой нельзя поговорить?
Дюри обернулся, удивился, но не испугался:
— Ты это… ко мне?
— К кому же ещё? — вздохнула Лапша. — Только ты никому не скажи. А то украдут меня, в цирк увезут, а там — «Говорящая собака!» — и будут меня за язык дёргать, как за верёвочку у шарманки.
Старик посмотрел на неё пристально, почесал бороду и вдруг сказал:
— Ну и пусть говоришь! Что плохого в слове, сказанном от сердца?
— Плохого — ничего. Да люди-то боятся умного зверя. Думают: коли зверь говорит — значит, и думает. А если думает — значит, и судит. А судить — уже не по-божески. Вот и боятся.
Дюри усмехнулся, достал из-под полы горшок с супом и налил в миску.
— Ешь, Лапуша, — сказал. — И знай: в моём шалаше ты можешь говорить сколько душе угодно. Я, старый, давно уже научился молчать о том, что свято.
С тех пор Лапша стала ходить к Дюри по ночам. А днём — опять обычная собака: лает, виляет, по пыли катается.
Но однажды, когда циркач всё же попытался её украсть (полез ночью через забор с мешком), Лапша не выдержала.
Как только он схватил её за ошейник, она чётко, ясно и громко сказала:
— Отпусти, болван! У меня хозяин — дед Мелентий, а за спиной — сторож Дюри. И если не уберёшься сейчас — зарычу так, что все псы в округе сбегутся!
Циркач взвизгнул, рухнул в крапиву и умчался прочь, башмаки на ходу теряя.
С тех пор про Лапшу пошли слухи.
Говорили, что она ведьмина собака, что ночью превращается в старуху, что даже луну остановить может, ежели захочет.
А дед Мелентий всё хохотал:
— Да ничего в ней нет особенного! Просто умница. Такие, как она, слов не растрачивают попусту.
И Лапша больше не прятала свой дар.
Но говорила только тем, кто знал: не всякий, кто молчит, — глуп, и не всякий, кто говорит, — мудр.
А ещё она завела привычку — по утрам, перед завтраком, сидеть на пригорке и шептать небу:
— Хорошо, что я — собака. А не человек. Людям ведь так трудно быть честными даже с самими собой…
И ветер, перебирая травинки, тихонько ей отвечал:
— А ты и не бойся. Мир любит тех, кто умеет молчать — и ценит тех, кто умеет сказать правду вовремя.
Так и жила Лапша — между молчанием и словом, между землёй и небом, между добротой и умом.
И ни разу не пожалела, что умеет говорить.
Потому что настоящий дар — не в том, чтобы уметь,
а в том — когда и зачем.
Спасибо, что прочитали сказку. Хотите — верьте, хотите — нет. Но если у вас во дворе есть собака, которая смотрит вам в глаза особенно долго… может, она просто ждёт, когда вы скажете ей то, что не скажете никому.