В том самом городе, где крыши, как стадо рыжих котов, прилегли отдохнуть на склонах холмов, жил мальчик. Звали его Мико. А у Мико была одна странность: он собирал тени.
Не свои, нет. Своя тень, как верный пёс, и так следовала за ним повсюду. Его интересовали тени чужие, забытые, одинокие. Тень от старого фонарного столба, что падала на мостовую длинным тонким гвоздём. Тень от одинокой груши во дворе, которая по вечерам становилась похожа на большого колючего ежа. Тень от бабушкиного кресла-качалки – тёмное, укачивающееся пятно на половике.
Собирал он их в старую жестяную коробку из-под леденцов. Способ был прост, как всё гениальное. Нужно было дождаться, когда солнце положит тень точно на то место, где ты стоишь, осторожно наступить на её голову (или макушку, или верхушку – смотря чья это была тень), а потом быстро-быстро, пока светило не сместилось, сгребсти её ладонями и сунуть в коробку. Там, в темноте, тени успокаивались, сморщивались и лежали тихо, будто сухие листья.
Матушка Мико, женщина практичная, только качала головой.
«Опять всякий хлам в коробку таскаешь. Выброси лучше, там уже пахнет старыми снами».
Но Мико не выбрасывал. Он чувствовал, что у каждой тени есть своя тихая песенка. Если приложить ухо к закрытой коробке, можно было услышать слабый шорох: тень фонаря чуть позванивала, как стекло, тень груши шелестела несуществующими листьями, а тень кресла издавала скрип, точь-в-точь как его деревянные полозья.
Всё изменилось в тот день, когда в их дом пришла Белая Тишина.
Так Мико назвал болезнь, что свалила его мать. Она не кричала от боли, нет. Она просто молча лежала, бледная, как стена, и смотрела в окно, где гулял обычный, яркий, не понимающий ничего мир. Доктор, приходивший к ним, бормотал что-то сложное, качал головой и протирал очки. А в комнате поселилась эта самая Белая Тишина – тяжёлая, густая, как вата. Она заглушала звуки: суп в тарелке остывал беззвучно, часы на стене двигали стрелками без щелчка. Даже собственная тень Мико притихла и съёжилась.
Мальчику стало страшно. Ему казалось, что эта Тишина вот-вот поглотит матушку совсем, превратит её в бледное, беззвучное пятно на подушке. И тогда он вспомнил про свою коробку.
Он принёс её в комнату, сел на пол рядом с кроватью и открыл крышку.
«Помогите, – прошептал он. – Ей так темно и тихо».
Сначала ничего не произошло. Потом из коробки, будто почуяв знакомый запах дома, медленно выползла тень бабушкиного кресла. Она потянулась, расправила свои мягкие, тёмные складки и накрыла собой одеяло у ног матери. И тут же в комнате послышался тихий, успокаивающий скрип. Тот самый, что бывает, когда плавно качаешься долгим летним вечером.
Белая Тишина отступила на шаг.
Ободрённый, Мико вытряхнул на пол всю свою коллекцию. Тень фонарного столба упруго встала у изголовья, отбрасывая (как это ни странно звучит) полоску тёмного, но такого уютного света. Тень груши примостилась на тумбочке, и воздух наполнился лёгким, едва уловимым запахом спелых плодов и нагретой солнцем листвы. Тень от кружевной занавески зашевелилась, будто от ветра, которого не было. Тень от самовара, хранившая тепло давно прошедших чаепитий, согрела угол комнаты.
И зазвучала комната. Тихим хором шорохов, скрипов, звона, шелеста. Это был звук самой жизни – незаметной, обыденной, но такой живой и тёплой. Белая Тишина съёжилась, стала тонкой, как плёнка, и отплыла к окну.
Матушка медленно повернула голову. Её глаза, тусклые от болезни, скользнули по странным тёмным фигурам в комнате. Они остановились на тени груши, и вдруг в уголке её губ дрогнуло нечто, очень отдалённо напоминавшее улыбку.
«Кажется… пахнет грушами с нашего старого дерева», – прошептала она, и её шёпот прозвучал громче любого крика.
Слёзы брызнули из глаз Мико, но это были слёзы облегчения. Он понял, что собрал вовсе не хлам. Он собрал кусочки уюта, обрывки памяти, тёмные, но верные отпечатки всего самого доброго, что есть в доме. И теперь, когда свет в материнских глазах почти погас, именно эти тени, эти «чёрные солнечные отпечатки», смогли прогнать холодную пустоту.
С тех пор Мико стал собирать тени с ещё большим тщанием. Но теперь он знал их настоящие имена. Это были не просто «тень от забора» или «тень от кувшина». Это была Тень Вечернего Покоя, Тень Вкусного Запаха, Тень Домашнего Тепла. Он раскладывал их по маленьким мешочкам, как драгоценности.
А когда матушка окончательно поправилась и снова зазвучал в доме её звонкий голос, она как-то раз взяла в руки одну из этих тёмных, лёгких как пух, субстанций.
«Знаешь, сынок, – сказала она задумчиво, – а ведь это и есть самое настоящее сокровище. Потому что свет – он бывает слишком ярок и обжигает. А вот тень… она всегда мягкая. Она всегда обнимет. Настоящая тень – это не отсутствие света. Это его память».
И Мико понял, что он не коллекционер странностей. Он – хранитель. Хранитель тёмных, нежных отголосков света, которые, как оказалось, могут стать самым лучшим лекарством от любой белой и холодной тишины на свете.