В той стороне, где равнина подступает к самым невысоким синим холмам, стояло село, в чьих печах рождался особенный хлеб. Семья Ковачей жила в беленом домике под черепичной крышей, и по утрам оттуда всегда плыл такой аромат, что соседские коты забывали о своих делах, а воробьи умолкали, сидя на плетне. Это Анна, мать семейства, закладывала в печь дрова, чтобы испечь для мужа и сына свежий калач.
Но в ту осень в доме Ковачей поселилась беда, тихая и сухая. У мальчика Габора пропал аппетит. Не то чтобы он не хотел есть вовсе – он просто перестал чувствовать вкус. Тёплый, хрустящий калач, который он прежде разламывал с таким восторгом, превратился в безвкусную вату. Даже запах жареного лука, от которого у любого человека в округе сразу текли слюнки, не вызывал в нём ни малейшего отклика. Он сидел за столом, молча ковыряя вилкой в тарелке, и смотрел в окно на серое, низкое небо.
Отец, Бела, смотрел на сына с тоской, а Анна тайком вытирала уголки глаз передником. Дни стали тягучими и пресными, как бульон без соли. Доктор, приезжавший из городка, разводил руками.
В один из таких бесцветных дней, когда ветер гнал по улице жухлые листья, к их калитке подошёл старик. Он был невысок, сухонький, с лицом, похожим на печёное яблоко, а из-под старой войлочной шляпы выбивались пучки седых, непокорных волос. В руках у него был узелок.
«Слыхал, тут у вас вкус потерялся, – сказал он, не здороваясь. Голос у него был хрипловатый, но тёплый. – Можно войти? Я – паппарделе, странствующий повар».
Его впустили. Паппарделе сел на лавку, развязал свой узелок и вытащил оттуда не продукты, а три глиняных горшочка с разными крышками.
«Вот в чём дело, – начал он, глядя на Габора своими пронзительными, цвета спелой сливы глазами. – Вкус – это не просто то, что на языке. Это душа еды. А душа иногда пугается и прячется, если в доме слишком тихо или слишком грустно. Давай её позовём».
Он открыл первый горшочек. Оттуда вырвался пар, и в нём закружился аромат – густой, дымный, землистый.
«Это душа первого огня, – пояснил старик. – Запах древесного угля, на котором разводят жаровню. Без неё не бывает настоящей колбасы-чабая».
Габор втянул носом воздух. Ему показалось, будто он видит далёкий костёр в степи, и возле него силуэты пастухов. Вкуса не было, но в груди стало чуть теплее.
Второй горшочек таил в себе запах сладкий, почти кондитерский, но с лёгкой остринкой.
«Это душа признательности, – сказал паппарделе. – Запах молотой сладкой паприки, когда её щепотку бросают в кипящий гуляш в самый последний момент. Она благодарит огонь и мясо за их труд».
Габор снова вдохнул. На миг ему привиделась бабушкина улыбка, когда она ставит на стол дымящееся блюдо. Скулы у него сами собой дрогнули, будто пытаясь сложиться в улыбку в ответ.
Третий горшочек был самым маленьким. Открыв его, старик высыпал на стол щепотку чего-то зернистого и бледно-жёлтого.
«Это соль, – просто сказал он. – Но не простая. Она собрана с поверхности громадных плоских сковород, на которых томят лечо, пока перец и помидоры не станут одним целым. Это душа терпения».
Габор наклонился, но запаха не почувствовал. Зато услышал тихое, едва уловимое шипение – будто звук того самого, медленно упревающего лечо.
«Теперь, – торжественно произнёс паппарделе, – нам нужен сосуд. Место, где все эти души соберутся и позовут твой вкус домой».
Он попросил Анну принести самый обычный чугунный казан. Сам же вышел в их огород и вернулся с горстью уже тронутых заморозком перцев, парой помидоров с подоконника и луковицей. Всё это он мелко нарезал, не торопясь, будто совершая древний ритуал. В казане зашипел жир, потом лук стал золотистым, а потом к нему присоединились овощи. Старик помешивал, что-то нашёптывая, и клал щепотки из своих горшочков.
Наконец, он попросил у Анны курицу. И не просто положил её в казан, а сделал это с таким почтением, будто заключал договор. Он налил воды, накрыл тяжёлой крышкой и сказал:
«Теперь ждём. Паприкаш должен томиться и думать о вечном. А мы с тобой, мальчик, пойдём».
Он взял Габора за руку и вывел во двор, в самый конец сада, где стояла старая яблоня.
«Вкус убегает, когда человек перестаёт удивляться, – сказал паппарделе. – Удиви меня. Покажи что-нибудь, чего я не видел».
Габор, смущённый, огляделся. Он подошёл к яблоне, отколол кусочек коры и показал старику спрятавшегося там жучка-букарку, блестящего, как капля смолы.
«Букарка, – произнёс паппарделе с почтением. – Хранитель древесных соков. Видел».
Тогда Габор вспомнил. Он привёл старика в сарай, в самый дальний угол, и показал ему паутину, свитую между двумя балками. В центре её, как драгоценный медальон, висела замёрзшая капля дождя, и в ней, переливаясь, играл последний луч заходящего солнца.
«Капля, поймавшая солнце, – старик кивнул. – Видел. Но нечасто».
Прошёл час. Они вернулись в дом. Аромат, плывший из кухни, был уже не набором отдельных запахов, а одним целым – густым, бархатистым, зовущим. Паппарделе снял крышку. Казан тихо булькал. Там, в красновато-золотистом соусе, нежась, лежала курица, а рядом плавали пухлые клёцки-галушки.
Старик наложил в глубокую тарелку кусок курицы, пару галушек, щедро полил соусом и поставил перед Габором.
«Не ешь, – сказал он. – Сначала просто посмотри. Видишь? Это – целый мир. Огонь, вода, земля, давшая овощи, и существо, которое ходило по этой земле. Всё договорилось и стало одним. Это и есть паприкаш. А теперь… пригласи его в себя».
Габор взял ложку. Он зачерпнул немного соуса, поднёс ко рту и медленно вдохнул его запах. И вдруг случилось необъяснимое. Он не просто почувствовал вкус. Он услышал его. Сладковатая, бархатная нота паприки была похожа на звук далёкой цитры. Лёгкая остринка перца – на звон колокольчика. А густой, насыщенный вкус бульона и мяса был как голос самого дома, низкий и успокаивающий. Вкус вернулся. Не просто как способность чувствовать, а как целая симфония, как возвратившийся друг.
Слёзы покатились по щекам Габора, но он смеялся. Он ел паприкаш, и с каждым глотком в него возвращались краски мира: золото осеннего поля, зелень огорода, красный цвет черепицы на крыше.
Паппарделе смотрел на него и улыбался своими яблочными морщинками.
«Запомни, мальчик, – сказал он, собирая свои пустые горшочки. – Вкус живёт не в языке. Он живёт между людьми. В благодарности того, кто готовит, и в удивлении того, кто ест. Он прячется в терпении томления и в щедрости, с которой делятся хлебом».
Он ушёл на следующее утро, не взяв ничего, кроме куска хлеба в дорогу. А в доме Ковачей снова зазвучали голоса и смех. Габор не только ел – он помогал матери, стараясь угадывать, сколько положить той самой «души признательности» в суп, или как долго месить тесто для булочек, чтобы в него вошла «душа терпения».
И стало ясно, что паппарделе принёс в дом не просто рецепт. Он принёс понимание: самая простая еда становится волшебной, если в неё вложена душа. А душа эта, как оказалось, всегда рядом. Она – в дыме над хортобадской степью, в аромате, что стелется из окон будапештских кафе, в щедрой горсти специй, которую хозяйка бросает в семейный обеденный котелок. И она всегда готова вернуться к тому, кто перестал бояться удивляться и благодарить.