На окраине села Токай, там, где холмы похожи на спящих бархатных медведей, а воздух в сентябре густеет от запаха спелого винограда и далёкого дыма, стоял домик старого Лёринца. Он был последним в ряду, и его калитка с покосившимся флюгером в виде петуха открывалась прямиком в старый, заброшенный виноградник. Не тот, что давал знаменитое золотое вино, а маленький, дикий, заросший бурьяном и полынью. Говорили, что лозы здесь не вымерзли, а просто уснули много зим назад, обидевшись на людей. И с тех пор ни одна ягода на них не рождалась.
А у Лёринца жил внук, Маргит. И была у Маргита странная тоска – не по игрушкам, а по звукам. Он собирал тишины. Тишину туманного утра над рекой Тисой, густую и влажную. Тишину полуденной пыли на просёлке, знойную и звенящую. Тишину вечернего звона с колокольни церкви в Шопроне, которую ветер иногда заносил за семь холмов. Он ловил их в глиняные горшочки, прикрывал холщовой тряпицей и ставил на полку в сенях.
Однажды, когда первые заморозки посеребрили бурьян в том самом винограднике, к ним в дом постучался Незнакомец. Он был высок, худ и одет в длинный, выцветший от солнца плащ. Лицо его было изрезано морщинами, как старые речные русла, а в руках он держал посох из орехового дерева.
«Путь мой долог, от озера Балатон до самых Карпат, – сказал он голосом, похожим на шорох сухих листьев. – А душа просит не хлеба, а глотка тишины. Слышал, ты умеешь её собирать, мальчик».
Маргит, не робея, кивнул и принёс горшочек с «тишиной туманного утра». Незнакомец приоткрыл крышку, поднёс к лицу и будто вдохнул то, чего внутри не было. И на его суровом лице появилось что-то вроде улыбки.
«Хорошая тишина. Сырая. Настоящая. В долгу не останусь».
Он вышел в огород, подошёл к самой старой, иссохшей лозе, что цеплялась за каменную стену, и коснулся её посохом. Потом он наклонился к самому корню и прошептал что-то на таком языке, которого Маргит никогда не слышал – может, на языке старых каменных плит или подземных ключей.
«Он разговаривает с землёй, – ахнул мальчик. – Как пастухи на пастушьих хуторах в Хортобади!»
На следующее утро, когда Маргит выглянул во двор, он онемел. Засохшая лоза, точно проснувшись от долгого сна, была усыпана гроздьями. Но это был не виноград. Это были сгустки тишины. Одни ягоды отливали матовым серебром утреннего тумана над Тисой. Другие были густо-синими, как сумерки в узких улочках будайской крепости. Третьи – прозрачно-золотыми, как последний луч солнца в окне фермерского дома на Альфёльде, Великой Венгерской низменности.
Маргит осторожно сорвал одну такую «ягоду». Она была прохладной и невесомой. Он положил её в рот, но не стал жевать. Ягода растаяла на языке, и вдруг мальчик ясно услышал… ничто. Точнее, он услышал ту самую чистую, первозданную тишину, что бывает только в самом сердце гор или в глубоком колодце. Тишину, из которой рождаются все звуки мира. В ней не было страха, только огромный, спокойный покой.
Сбежалась вся деревня Токай. Диво дивное! Люди трогали невиданные гроздья, качали головами. Кто-то пробовал на вкус и замирал с широко открытыми глазами, слушая музыку беззвучия. А старый Лёринец, дед Маргита, снял свою поношенную шапку и прошептал:
«Да это же виноградник самого Святого Иштвана… Он благословлял нашу землю не только вином, но и тишиной для усталых душ».
Вскоре весть об этом разнеслась по всем окрестностям, от живописного городка Сентендре на Дунае до сонных деревушек в предгорьях Матры. К калитке с петухом потянулись люди – не за вином, а за тишиной. Уставшие мастера из городов, шумных, как Дебрецен в день ярмарки. Пастухи, наглотавшиеся ветра на просторах Хортобади. Матери, у которых от детского плача звенело в ушах. Каждому Маргит давал по одной ягоде, и каждый уходил, унося в груди каплю безмолвного покоя.
А Незнакомец, как выяснилось, был Странником – последним из тех, кто помнил язык земли и ходил по дорогам Венгрии, залечивая её старые раны. Он появлялся раз в год, всегда на закате, пробовал новый урожай тишины и кивал:
«Растёт. Земля вспомнила, как быть благодарной».
И виноградник больше никогда не засыпал. Он плодоносил тишиной разных сортов. Была там «Тишина после грома» – терпкая и очищающая. И «Тишина первого снега в Будапеште» – нежная, укутывающая. И самая ценная – «Тишина родного порога», которая пахла печным дымком и тёплым хлебом.
Маргит так и не стал богачом. Богатство его было другого рода. Он понял, что самая большая роскошь на свете – не шумная радость, а тихий покой. И что иногда, чтобы обрести его, нужно не что-то громко просить, а тихо-тихо поделиться тем единственным сокровищем, которое ты умеешь собирать: каплей безмолвия, выпавшей на землю венгерской ночью, когда даже ветер в тростниках затихает, слушая, как далеко-далеко, на другом конце Альфёльда, поёт свою песню одинокий пастуший рожок.