В нашей деревне, что притулилась меж синих холмов, жил-был мальчик по имени Янек. А у Янека был дед, старый пасечник Лукаш. Не дед даже, а целая грива седых волос, из-под которых светились, будто две заблудившиеся синички, добрые голубые глаза. И борода у деда Лукаша была не простая, а целое облако, в котором, как уверял сам дед, иногда ночевали летние грозы.
Жили они с внуком на самой окраине, в домике под соломенной крышей, которая к осени золотилась, будто соты с мёдом. А под крышей той, на чердаке, обитало главное богатство деда – его старые ульи. Не те, что стояли рядами в саду, полные жужжащего, трудолюбивого народа, а особенные. Сколочены они были из тёмного дерева, и на каждом было выжжено одно слово: «Воспоминание».
Вот как-то раз, в один из тех дней, когда небо становится прозрачным, как лёд, а воздух звенит от предчувствия зимы, заскучал Янек. Сидит он на пороге, подбородок на кулаках, и смотрит, как последний лист кружится с яблони.
«Что ты, внучок, повесил нос, будто мокрый воробей?» – спросил дед, выходя из дома с дымящейся глиняной кружкой.
«Скучно, дедушка. Лето кончилось, птицы улетели, играть не с кем».
Дед Лукаш причмокнул губами, отпил из кружки, а потом таинственно подмигнул одной из своих синичек-глаз.
«А ты на чердак заглядывал? Там, глядишь, компания найдётся».
«На чердаке? Там же только старые ульи да паутина».
«Эх, Янек, Янек, – покачал головой дед. – Не паутина это, а серебряные нити времени. А в ульях тех – не мёд, а самые что ни на есть настоящие летние дни. Забродили они от сладости, настоянные на солнце. Хочешь, один откроем?»
Янек широко раскрыл глаза. Он знал, что дед никогда не обманывает, но такое слышал впервые. Кивнул, не говоря ни слова.
Забрались они по скрипучей лестнице на чердак. Пахло там старым деревом, воском и чем-то неуловимо сладким. Дед Лукаш подошёл к одному из ульев с надписью «Воспоминание», осторожно снял крышку и негромко сказал:
«Ну-ка, выходите, греться на порог. Хозяин хороший пришёл».
И случилось чудо. Из тёмного отверстия улья выпорхнул не рой пчёл, а самый настоящий кусочек летнего дня. Тёплый, золотистый свет разлился по тёмному чердаку, и в нём закружились, словно пылинки в луче, звуки: далёкий звон косы в траве, жужжание шмеля, смех девичьий из-за реки. Янек даже рот открыл от изумления.
«Это… это же день моих именин! Когда мы на речку ходили!» – прошептал он.
«Точно, внучок, – улыбнулся дед, и его борода колыхнулась, будто облако на ветру. – Я его в тот вечер специально запечатал, самый сладкий, самый солнечный. Держи».
И дед протянул руку к светящемуся рою. В воздухе что-то дрогнуло, и на его ладони осела тёплая, тягучая капля – не мёд, а сам сгусток того дня. Янек осторожно лизнул. И ему показалось, что он снова бежит босиком по нагретому песку, а вода в речке щекочет пятки, и солнце целует его в макушку.
«Каждый улей – это один такой день, – пояснил дед, закрывая крышку. – Самые яркие, самые радостные. Зимой, когда холодно и тоскливо, можно прийти сюда, приоткрыть крышечку – и погреться. Только смотреть надо, чтобы сразу все не распечатать. А то разлетится лето по всем щелям, и не соберёшь».
С той поры чердак стал для Янека любимым местом. Стоило только захандрить, он бежал к деду, и они вместе «откупоривали» то один улей, то другой. Вот из одного вырывается аромат скошенного луга и треск кузнечиков. Из другого – густой запах цветущей липы и гул тысячи пчёл. А из третьего, самого маленького, доносится тихий, будто колыбельный, шум дождя по крыше и запах мокрой земли.
Но был на чердаке один улей, самый старый и тёмный, к которому дед Лукаш никогда не подпускал внука. На нём было выжжено не «Воспоминание», а одно лишь слово: «Тишина».
«Что в этом, дедушка?» – как-то спросил Янек.
Дед помолчал, глядя куда-то вдаль, за окно чердака, где уже ложился на поля первый снег.
«В этом, Янек, хранится не день. Там хранится пустота. Та, что остаётся, когда уходит самый дорогой человек. Её тоже нужно бережно сохранить, не расплёскивать. Чтобы помнить форму той потери. И чтобы ценить те ульи, что полны света».
Янек не совсем понял тогда деда, но кивнул. Он просто знал, что есть вещи, которые становятся ясными со временем.
Шли годы. Янек вырос, седой пасечник Лукаш стал ещё старше и тише. И вот однажды зимой, когда метель пела свою белоснежную песню за окном, дед позвал внука.
«Янек, – сказал он тихо, – мне, кажется, сегодня нужно погреться. Принеси-ка мне тот улей, что с краю. «Тишину».
Сердце у Янека сжалось, но он сделал, как просил дед. Тот поставил тёмный улей перед собой на стол, долго смотрел на него, а потом осторожно приоткрыл крышку.
Из улья не хлынул свет. Не послышалось ни песен, ни смеха. Вышла лишь тихая, прозрачная прохлада, и в ней – образ молодой женщины с добрыми глазами, так похожими на глаза самого Янека. Это была его бабушка, которую он никогда не видел. Образ просиял мгновение, улыбнулся им обоим – и растаял, как дымка.
Дед Лукаш сидел с закрытыми глазами, и по его морщинистой щеке катилась одна-единственная слеза. Но на губах играла лёгкая улыбка.
«Вот и хорошо, – прошептал он. – Теперь всё на месте».
В ту ночь дед Лукаш уснул и не проснулся. А Янек, теперь уже взрослый, остался один в старом доме под соломенной крышей. Первые дни его душа была похожа на тот пустой улей – полная тяжёлой, гулкой тишины.
Но потом, в один особенно тоскливый вечер, он поднялся на чердак. Пыльные солнечные лучи пробивались сквозь щели, освещая ряд тёмных ульев. Он подошёл к самому первому, к тому, что назывался «Воспоминание об именинном дне». Прикоснулся к крышке. И ему почудилось, будто изнутри доносится тихий, едва слышный звон – будто эхо того самого смеха и плеска воды.
Он не стал открывать улей. Он просто сел рядом, в луче света, и понял, что дед был прав. Лето не умирает. Оно лишь превращается в мёд воспоминаний, который хранится в тёмных деревянных сотах до той поры, пока жив хоть один человек, кто помнит его тепло. И пока эти ульи стоят на чердаке, в них всегда можно согреться. Не открывая крышки. Просто зная, что они есть.
А на следующее утро Янек взял нож и на свежем, ещё пахнущем смолой полене выжег новое слово. «Благодарность». Из этого полена ему предстояло сколотить новый улей. Для новых дней. Для будущего лета, которое обязательно придёт, потому что пчела никогда не летает за мёдом в прошлое – только в сегодняшние цветы.