В краю, где равнины золотились, будто бесконечные булки на противне неба, а запах спелой пшеницы был гуще меда, жила деревня, славившаяся своим хлебом. Но не просто хлебом, а особым — калачом с душицей, который выпекали только раз в году, на праздник урожая. Тесто для него замешивали на воде из семи родников, а в самую сердцевину каждая хозяйка клала свою тайную травку: кто чабрец, кто тмин, кто зверобой. Но главный секрет знала только старшая пекарница, тётя Малуша. Она добавляла щепотку полевой мяты, сорванной на рассвете, когда на ней еще дрожала роса, и говорила: «Это — душа поля. Чтобы хлеб помнил, откуда он пришёл».
В той же деревне жил мальчик по имени Петер. Он обожал запах пекарни, но самому печь хлеб ему не разрешали — мал ещё. Его работой было охранять амбар с мукой от мышей и птиц. Петер справлялся отлично, но сердце его горело от обиды: он мечтал не сторожить муку, а создавать из неё чудо.
Однажды, накануне большого праздника, случилась беда. Ветхие мешки в амбаре прогрызли настоящие полчища мышей, и драгоценная мука для калачей оказалась испорчена. В деревне поднялась паника — без муки не будет хлеба, а без хлеба не будет праздника, а значит, и благословения на следующий год. Тётя Малуша лишь горько вздохнула, глядя на разорённый амбар: «Нет души поля — не будет и хлеба для небесного пекаря, что смотрит на нас с полей».
Петер стоял в стороне, сжимая кулаки от стыда и досады. Это была его вина. И тогда в его голове родилась отчаянная мысль. Он слышал от старого пастуха сказку о том, что на самом краю их полей, там, где пшеница переходит в дикий степной ковыль, растёт особенная, дикая полба. Её зерна жёсткие, маленькие и неохотно отдают муку, но хлеб из неё, говорят, обладает особой силой — он кормит не тело, а дух. «Может, она спасёт праздник?» — подумал Петер.
Не сказав ни слова, он взял холщовый мешок и на рассвете убежал в степь. Дорога была долгой и трудной. Он искал полбу целый день, но находил лишь обычные колосья. Отчаявшись, он прилёг отдохнуть на мягкой траве. И во сне ему явился старик, весь в муке, с бородой, похожей на спутанные корни пшеницы.
— Ищешь полбу, мальчуган? — спросил старик. — Она прячется. Её не возьмёшь просто так, горстями. С ней нужно договориться. Она — память земли о самом первом хлебе. Принеси ей в дар то, что дорого тебе самому.
Петер проснулся. В кармане у него лежала лишь одна вещь, по-настоящему дорогая — маленький свисток, вырезанный ему отцом. Он любил его больше всего на свете. Не раздумывая, Петер положил свисток у подножия одинокого кургана в степи и прошептал: «Вот моя песня. Дай мне твоё зерно, чтобы в моей деревне снова зазвучала песня печей».
И будто в ответ, ветер донёс до него лёгкий серебристый шелест. Неподалёку, у самого камня, колосилась та самая полба — низкорослая, с мелкими, но удивительно плотными колосками, отливавшими не золотом, а старинным серебром. Петер набрал полный мешок и побежал обратно.
В деревне ему не сразу поверили. Полбу мололи долго и тяжело. Мука получилась тёмной, грубой, не похожей на воздушную белую пшеничную. Тётя Малуша, посмотрев на неё, покачала головой, но делать было нечего. Замесили тесто. Дрожжи в нём вставали неохотно, будто незнакомая мука сопротивлялась. Но когда пришло время класть «душу поля», тётя Малуша задумалась. Мята, сорванная у испорченного амбара, уже завяла. Не будет и её.
Тогда Петер, который не отходил от печи ни на шаг, вспомнил свой сон.
— Может, «душа» теперь — не в траве, а в самом зерне? — робко сказал он. — Оно же помнит и степь, и ветер, и мой свисток.
Тётя Малуша пристально посмотрела на него, потом на тёмное тесто, и её лицо озарилось пониманием. Она не стала добавлять никаких трав. Вместо этого она велела Петеру положить руки на большой квашнящийся ком и рассказать ему всё: и про мышей, и про свой стыд, и про долгую дорогу в степь, и про серебряные колосья у камня.
Петер рассказал. А потом, по знаку тёти Малуши, каждый житель деревни подходил и, касаясь теста, шептал ему своё самое сокровенное: надежду, благодарность за урожай, просьбу о здоровье для детей. Тесто впитывало эти слова, становясь не просто смесью муки и воды, а плотным, тёплым комом общей души.
Когда калачи вынули из печи, все ахнули. Они были не пышными и золотистыми, а небольшими, плотными, с тёмно-коричневой, потрескавшейся корочкой. Но запах… Запах стоял такой, какого никогда не было: терпкий, как степной ветер, тёплый, как земля на закате, и бесконечно глубокий. Это был запах настоящего хлеба — не для утоления голода желудка, а для утоления голода сердца.
За праздничным столом, отламывая кусок того необычного калача, люди молчали. Хлеб был тяжёлым, его нужно было долго жевать, и с каждым куском в памяти всплывали важные мысли, давние добрые воспоминания, простая радость от того, что все они здесь, вместе. Никто не сказал «вкусно». Все говорили: «Спасибо». И это было высшей похвалой.
Петер понял главное. Хлеб начинается не в печи. Он начинается в поле, в трудном пути за зерном, в готовности отдать своё самое дорогое. А настоящий пекарь — не тот, кто умеет месить тесто, а тот, кто умеет собрать в него души людей и испечь из них одно общее тепло. И с тех пор в той деревне всегда пекли два хлеба: один — пшеничный, лёгкий, для будней. А второй, раз в год — тёмный, плотный, из дикой полбы. Его так и называли — «Хлеб Петера». Или «Хлеб для небесного пекаря», который, глядя с небес, возможно, больше всего ценит не пышность, а искренность, запечённую в каждой крошке.